Незнакомка с родинкой на щеке

Уверенной рукою оттолкнула, потому, как идти к выходу вовсе не собиралась. Напротив, отыскав глазами лестницу на верхний ярус, неровным шагом, покачиваясь и путаясь в юбках, бросилась к ней. Нужно найти Шекловского. Вдруг он еще жив?"

"А ведь он не бросил бомбу, когда в нее выстрелили. Намеренно ли, или случайно – но не бросил. Урони он ее… она бы взорвалась аккурат возле нас с мужем, и, вероятно, нас уж не было бы в живых.

Этажом выше было черным-черно от дыма и копоти. Я тотчас закашлялась, но намерения своего не переменила. Наскоро полезла в ридикюль за платком – за чем-то, чем можно прикрыть нос…

Шекловского я заметила не сразу. И первою мыслью было – откуда здесь взялся манекен? Такой обгоревший до черноты, с оторванную рукой и развороченным боком, из которого льется, будто из крана, вязкая алая кровь. А когда узнала – пожелала всем сердцем, чтобы этот мальчик был уже мертв.

И на горе свое увидела, что он шевелит губами, да единственным уцелевшим глазом смотрит точно на меня.

«Пожалейте сестру», – я не услышала – разобрала по губам. Кивала ему, проглатывая слезы, и, торопясь, отрывала лоскуты ткани от нижней юбки. Зачем?.. Я понятия не имела, к которой из ран их прижать…

Пока не осознала, наконец, насколько все тщетно.

Я молила Бога даровать ему смерть. Но он не слышал меня. Он никогда меня не слышал. Умирающий мальчик все шевелил и шевелил губами. Говорил мне что-то. А в ушах раздавался звон и ничего более…

Потом он приподнял руку – левую, уцелевшую. Откинул ею полу своего сюртука, и на паркет вывалился измазанный красным томик. «Государственность и анархiя. Часть 1». Разглядела я на обложке. Безотчетно подняла книжку.

И только теперь осознала, что этот мальчик хочет сказать что-то важное. Не только о сестре.

«Рокот», - снова прочла я по губам, но не услышала.

А потом он еще что-то говорил и говорил – я уже ничего не понимала… силилась разобрать до последнего, до самого последнего его вздоха. Покуда звон в моих ушах не пронзил еще один револьверный выстрел. Который и прекратил агонию мальчишки.

А обернувшись, я услышала собственный вскрик. Господин Фустов, дыша тяжело, взволнованно, до белых костяшек сжимал рукоятку револьвера и еще несколько мгновений смотрел на труп мальчика. После метнул взгляд в меня и протянул руку.

— Идёмте! – велел грубо, безо всяких реверансов.

Я же, перепуганная насмерть, шарахнулась от него, как от чумного. Дернулась было назад, к лестнице, дабы позвать на помощь, но поняла, что не сумею сделать больше ни шага. Ноги отяжелели, в голове сделалось пусто – я почувствовала, что оседаю на пол.