Незнакомка с родинкой на щеке

Глеб Викторович замешкался на мгновение. Но иного выбора, кроме как откланяться, у него не было. Впрочем, перед тем как убраться, Фустов еще раз встретился со мною глазами, молча высказав все, что ему не дали произнести словами.

Якимов же, и когда мы остались наедине, долго не начинал разговора. Очевидно, давал мне время подумать. Хорошо подумать. Но потом, как и в начале беседы, подставил свой стул ближе к моему:

— Видите ли, Лидия Гавриловна... - негромко заговорил он. - Шувалов, ваш опекун, не простит мне, ежели с вашей головы упадет хоть волос… простите за фигуру речи. Потому я совершенно искренне желаю, чтобы вы поскорее оказались по ту сторону этих стен. И я не буду тому препятствовать, клянусь. Но, покуда вы не дадите показания, что Шекловскую застрелил ваш муж – мои руки связаны. Решайте сами, голубушка.

Глава XXX

Я никак не могла понять: явь ли это, или мне снится длинный, муторный и очень реалистичный сон. Я сама шла, ежели мне велели, односложно отвечала на вопросы Глеба Викторовича и вполне осознавала, что мы едем куда-то. В крытом, с занавешенными окнами экипаже, он увозил меня из города. Я даже, кажется, что-то ела в дороге. Но все было словно в тумане, и слабость навалилась столь сильная, что сама я ничего не спрашивала, и ни на чем не могла сосредоточиться. Понимала, что надобно все взвесить – но, едва мы трогались в путь, сознание покидало меня, и я засыпала.

Не знаю, возможно, Фустов сделал мне инъекцию с этой отравой, которую употреблял в виде порошка…

Однако когда меня, наконец, завели в чистую убранную комнату с кроватью и позволили лечь – большего желать я не смела.

Сон был тяжелым, неспокойным и бесконечно долгим."

"Зато, когда я открыла глаза в следующий раз, то обнаружила, что сознание мое относительно ясно. Только мигрень никак не отступала, и немного мучила тошнота. Не настолько, чтобы придавать этому значение. Слух вернулся сполна, что порадовало меня более всего. Однако всю радость от этих новостей перечеркнуло понимание, что муж мой находится неизвестно где, а сама я в чужой ночной рубашке лежу не в своей постели в совершенно незнакомой мне комнате…

Впрочем, это в первый миг комната показалась незнакомой, а секундами позже на меня накатило то, что французы называют déjà vu. Ширма поперек спальни, затянутые синим стены, бюро для письма в углу и небольшой иконостас в другом… А за окном, что выходило во двор, через каких-то десять шагов начинался густой сосновый лес.

Сама не своя от накативших воспоминаний я, как была, в рубашке, бросилась за дверь. Длинная, залитая солнцем галерея с окнами во всю стену и – ей-Богу, мне почудилось, что там, в самом ее конце, у лестницы, стоит Женя.