Двое среди руин

— Я согрею…

Я прислонил ее ладонь к лицу и принялся отогревать дыханием, потом — еле заметно касаться губами, лаская каждую фалангу, каждый пальчик. Ната закрыла глаза…

В какой-то момент я осознал, что держу уже обе руки, а девушка склонилась ниже и вперед, став совсем близко к моему лицу. Дыхание сбилось, мои пальцы вздрогнули — Ната открыла глаза и смущенно отпрянула:

— Останься.

— Ты просил портрет? Вот и лежи…смирно. Я сейчас.

Она отошла вглубь, куда-то, к очагу. Я вытянулся, пытаясь утихомирить жар, бушующий в груди. Это невозможно… Невозможно — когда двое, принадлежащих к разным возрастным категориям, разным судьбам, а главное — разным полам! — вынуждены жить вместе… Невозможно, потому что природа сильнее, и сил противится ей, уже не осталось. Она — женщина, а я — мужчина. И я не могу не желать ее… И мне уже совершенно плевать, сколько ей лет, и сколько прожито мной — в наших условиях это не имеет ровно никакого значения. Мы остались одни, остались чудом, среди такого количества погибших, что просто не имеем право жить моралью прошлого. Или… именно прошлое мешает нам жить?

— Не дергайся и лежи спокойно. — Голос Наты прозвучал совсем рядом. — А то я стану тебя поправлять и ничего не получится. Вот… хорошо.

Она положила листок на колени, взяв для опоры поднос из обнаруженного нами сервиза. Карандаши собрала веером в стаканчик, и, чуть подумав, вытащила один…

Работа продолжалась примерно с час. Может, и больше — я просто не заметил, стараясь не шевелиться, чтобы не помешать девушке. Все это время она, то бросала на меня короткие, изучающие взгляды, то, склонялась к бумаге. Наконец, Ната выпрямилась:

— Ну вот… смотри.

Я подтянулся на руках, приняв сидячую позу. Она протянула листок, заодно поднеся к нему лампадку:

— Не очень, наверное…

— С ума сойти…

Я рассматривал себя, словно в зеркале. Но отражало оно не меня… Вернее, не меня такого, каким я видел себя всю свою жизнь — а другого, с более жестким и уверенным взглядом, с уверенностью и опытом… Откуда? В портрете угадывалось все — страшные испытания, муки выбора, надежда… И — что-то вовсе неуловимое, скрытое от глаз. Если точно — как раз глаза… мои, но и одновременно, чужие… Словно зрачки зверя, готовящегося к прыжку! Откуда в ней такая сила? Как можно так видеть человека?

— Плохо, да?

— Не прячься за словами… Я, действительно, такой?

Ната словно сглотнула — я понял, что она тщательно выбирает выражения, боясь меня обидеть:

— Я предупреждала.

— Я не о том. У меня нет ни малейшей обиды — если ты так решила. Ты видишь самое дно… словно душу.