Остров сбывшейся мечты

Вода на дне одной канистры… Когда она успела выпить столько воды? Почему она пила, не задумываясь о том, что вода быстро закончится?! Зачем она смывала морскую воду пресной?!

Вика представила, как будет умирать на острове от голода и жажды, и со звериным рычанием бросилась к коробкам. Ей было безразлично, что увидят те, кто наблюдает за ней, – она хотела найти еду, кроме тех пяти банок с тушенкой, которых хватило бы на пять дней! Должна быть еще еда! Может быть, в других коробках, но она найдет продукт!"

"Яростно вытряхивая все из ящиков на песок, Вика убеждалась с каждым новым опустошенным ящиком, что еды нет.

Нет. Она все съела. Пять банок с тушенкой и немного воды – вот весь ее запас. Она вывалила на песок содержимое небольшого ящика, помеченного красным крестом, и замерла перед последним – тем, в котором оставалось пять банок. Заглядывать в него было бессмысленно, но она все-таки вынула консервы, обреченно раскладывая их на песке.

И увидела на дне то, чего не замечала раньше, – тонкий пакет, в котором находилось что-то, почти сливавшееся по цвету с ящиком.

Вика с недоумением достала пакет, повертела его в руках.

Поначалу она не сразу осознала, что в нем, и лишь разорвав одну сторону и вытащив из него странную вещь, все поняла.

В руках у нее была веревка, на одном конце которой болталась петля.

Никаких сомнений быть не могло: Вика держала веревку, предназначенную для того, чтобы она могла повеситься. Петля хорошо скользила, веревка была длинной, и кольца мотка, упав ей под ноги, легли друг на друга, образуя неглубокий колодец с белым песком на дне. Остолбеневшая Вика потянула веревку, и кольца послушно поползли к ней.

Один взгляд на лес убедил ее в том, что там найдется достаточно веток, к которым можно привязать конец веревки, и они не сломаются. Ящики, поставленные друга на друга, выдержат ее вес, и они достаточно легкие, чтобы Вика сама смогла дотащить их до нужного дерева.

Кто-то хорошо все продумал, облегчил Вике путь к смерти, избавляющей ее от ада Острова.

Он не просчитал лишь одного.

Стрежина была из тех людей, на которых можно давить, и они будут подчиняться чужой воле, но лишь до определенного предела.

Дойдя до последней границы, после которой человек ломается, они становятся несгибаемыми – неожиданно для окружающих и зачастую для самих себя. Словно одной чертой подводится итог всему, сделанному раньше, но итог этот ровно противоположен ожидаемому: как если бы последний натиск противника не разбивал жалкие остатки армии в клочья, а наталкивался на глухую оборонительную стену там, где еще вчера не было ничего, кроме вырытых наспех окопов.