От Лукова с любовью

Мое сердце не должно было биться с такой скоростью, когда я, говоря формально, отдыхала.

Мама что-то проворчала, выпрямившись на стуле как раз в тот момент, когда я положила бумажное полотенце рядом со своей тарелкой.

– Нет, нет. Не выплевывай еду.

Я и не подумала о том, когда я в последний раз выплевывала еду, я и без того была раздражена.

– Мама, – сказала я более высоким и писклявым голосом, чем обычно, который показался мне чужим, возможно напоминающим голос подростка на грани истерики.

Но это не было истерикой. Просто моя мама была ранена и не сказала мне об этом. И не хотела, чтобы я говорила об этом кому-то другому.

Женщина, которая вырастила меня практически одна, склонила голову набок и вытаращила глаза, словно пытаясь без слов сказать мне, что я не должна так сокрушаться. Но больше всего мне бросилось в глаза то, что она, даже не опустив на стол чашку с чаем, прошипела:

– Джесмин. Даже не начинай.

– Даже не начинай? – со злостью промычала я, не в силах расслабиться, как никогда после тренировки. Примерно минуту я просидела, уставившись в каменную столешницу кухонного острова и думая о том, как сильно мне хочется пойти в душ и лечь спать… выбросив из головы мысли о тренировках и фигурном катании и о будущем… но теперь, теперь я была в двух секундах от того, чтобы взорваться.

Потому. Что. Мать. Твою.

– Даже не начинай, – отпивая чай, снова попросила она так просто, как это только было возможно, как будто она не говорила мне о том, чтобы я не психовала из-за ее аварии и сотрясения и сломанного носа и по какой-то пришедшей ей в голову причине ни о чем не рассказывала своим братьям и сестрам. – Я в порядке, – сказала она, прежде чем я успела пропустить мимо ушей ее дурацкое «даже не начинай», наклонившись вперед и хлопая глазами так, словно они пересохли, как никогда в жизни.

"– Почему ты не позвонила и не сказала мне? – спросила я точно таким же тоном, которым приводили меня в чувство десять лет назад, когда у меня внутри все переворачивалось от ярости. Почему она не позвонила?

У меня задрожали руки.

У меня никогда не дрожали руки. Никогда. Ни тогда, когда я злилась на то, что меня обманули те, кому я немного доверяла. Ни в тот момент, пока я ждала выхода на лед. Ни после выступления.

Закатив глаза, мама сосредоточилась на своем телефоне, изо всех сил стараясь не принимать все всерьез. Я знала, что она делает. Это было не в первый раз.

– Джесмин, – с некоторым нажимом произнесла она мое имя, чтобы удержать от какого-нибудь саркастического замечания. – Успокойся.

Успокойся. Успокойся?

Я открыла рот, а она снова стрельнула в мою сторону своими голубыми глазами, теми самыми, радужную оболочку которых я узнала бы не глядя.