Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Этим маневром он прервал между ними связь, сам занял центральное положение, и теперь без его содействия не могли действовать остальные войска. Из этого видно, что даже в полевой тактике можно быть интриганом и карьеристом!

Далее Тотлебен – по секрету ото всех – послал в Берлин трубача с письмом в прусский военный совет. Тотлебен передал совету план штурма Берлина, разработанный Чернышевым, и предложил немцам задуматься над своей судьбой… Трубач объявил:

– Благородный генерал Тотлебен скорбит душою за вас. Если будет штурм – Берлин подвержен станет ужасам от Чернышева и австрийцев.

Но если вы сдадите Берлин лично Тотлебену, тогда он берет ваш город под свое покровительство.

Наступал рассвет перед штурмом («невозможно довольно описать, с какою нетерпеливостью и жадностью ожидали войска этой атаки: надежда у каждого на лице живо обозначалась»). Музыканты уже были наготове, чтобы играть; барабаны и литавры вышли вперед, дабы суровой музыкой войны воодушевить атакующих. Врачи разложили на траве свои страшные корнцанги для вынимания пуль из тела, роса покрыла ужасные их ножовки для ампутаций… Все замерло в напряжении: вот-вот вырвутся из пушечных пастей три горящих брандскугеля – и тогда… тогда все решится!

Чернышев глянул на свои часы, что болтались в кожаном кисете у золотого пояса.

– Примкни багинеты к ружьям! – скомандовал он."

"Но из утренней прохлады, от Галльских ворот, вдруг затрубили рожки парламентеров. Тотлебен уже принял от берлинцев условия капитуляции. Еще в три часа ночи он вошел в Берлин, сменил гусарами караулы на гауптвахтах и при воротах, а сам двинулся к дворцу короля… Темны закоулки людской подлости!

Бой, правда, вспыхнул.

Но этот бой начался между русскими и австрийцами – за обладание воротами Галльскими и Бранденбургскими. Чернышев велел уступить ворота корпусу Ласси, а сам поскакал на форштадт, где его ждал бригадир Бахман.

– Ты кто таков?

– Я комендант Берлина, – отвечал Бахман.

– Какой дурак тебя назначил в коменданты?

– Мой начальник, генерал Тотлебен.

Повидав Тотлебена, Чернышев чуть не избил его:

– Вам бы кур воровать, а не города брать! Капитуляция прилична, когда ее диктует сила оружия, а не воровство тихонькое. Где гарнизон немецкий? Куда наши пленные подевались?

Тут стало ясно, что весь гарнизон Берлина Тотлебен выпустил; прусские войска, при знаменах и при оружии, быстро уходили на Шпандау, гоня перед собой и русских пленных офицеров.

Чернышев, сам хлебнувший горя в плену прусском, этого не стерпел.

– Петра Иваныч, – велел Панину, – бери конницу, измельчи весь гарнизон в капусту, засоли в бочках и бочки сюды прикати!

– Но условия капитуляции того не допускают, – помертвел от бешенства Тотлебен.

Чернышев плюнул ему под ноги.