Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Где муж и где любовник? Где поэт и где политик? Разделяющая грань отсутствует.

Тютчев писал стихи лишь по случаю, на клочках бумаги, разбрасывая их где попало. Зато политика заполонила его душу целиком.

* * *Федор Иванович навестил семью, где его ожидало холодное отчуждение взрослых детей. Дочери он сказал:

– Аня, хоть ты… сжалься, побудь со мною.

В дедовских шандалах колебались огни свечей. Сбоку он глянул на тонкий профиль дочери, помешал угли в камине.

– Итак, – начал он, глядя на синие угарные огни, – одно поколение, словно волна на волну, набегает на другое, совсем не зная друг друга.

Ты не знала своего деда, а я не знал своего. Дед помнил Кунерсдорф, я запомнил Бородино, а для тебя вехою жизни стал Севастополь… Ты и меня не знаешь, Анечка! Мы – два мира. Тот, в котором живешь ты, уже не принадлежит мне. А ведь и я был молод, как ты…

Когда осьмнадцать лет твоиИ для тебя уж будут сновиденьем, —С любовью, с тихим умиленьемИ их и нас ты помяни.Он замолк. Дочь поправила на нем плед.

– Папа, пойди к маме. Она тебя очень любит.

Да! В этом-то и было несчастье поэта: все женщины любили его и всё ему прощали.

Страсть увядающего отца к молоденькой Денисьевой была непонятна. Но общество не осуждало Тютчева – оно строго (очень строго!) судило Лелю Денисьеву.

Федор Иванович прошел на половину жены.

Она сидела на полуИ груду писем разбирала,И, как остывшую золу,Брала их в руки и бросала.Эрнестина Федоровна бросала в огонь старые письма. Те самые, которые писал он ей. О любви своей.

– Я тебе не помешаю? – тихо спросил он.

– Ты ведь никогда не мешал мне…

Он смотрел, как его письма корчатся в пламени:

О, сколько жизни было тут,Невозвратимо пережитой!О, сколько горестных минут,Любви и радости убитой…Тютчев (на коленях!) поцеловал край ее платья:

– Прости… Каким мелким и жалким чувствую я себя рядом с тобою.

Даже если б ты любила меня еще во много раз меньше, все равно я был бы недостоин даже крупицы твоей любви.

– В том-то и дело, Федор, что я слишком тебя люблю… Прости и ты меня, Федор.

– За что?

– Ах, все равно! За что-нибудь и ты прости…

Грустный, он побрел ночевать к Леле Денисьевой. На улице пурга взметывала за его спиною старенький пледик, совсем не похожий на романтический плащ Дон-Жуана.

Он спотыкался.

Не знаю я, коснется ль благодатьМоей души болезненно-греховной?Удастся ль ей воскреснуть и восстать,Пройдет ли обморок духовный?Леля сидела перед зеркалом, две свечи по бокам освещали ее лицо, он подошел к ней сзади, она не обернулась, продолжая смотреть в глубину, отражавшую печальные глаза обоих.

– Я больше так не могу, – сказала она. – Мои дети носят твою фамилию, а я, всеми презренная, должна помереть Денисьевой…

Тютчев смотрел в зеркало, где горели ее глаза.