Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Пандуры, окружив возок, обнажили сабли:

– Эй, вылезай по чести… Кто там стреляет?

Из коляски вышел раненый прусский офицер. Он сдернул с головы парик и швырнул его себе под ноги.

– Венские котята! – прорычал он, выдернув шпагу. – Я адъютант великого короля Фридриха – генерал Манштейн… Ну, что же вы не разбегаетесь при звуках моего имени?

Град пуль пронзил его насквозь, и Манштейн умер посреди дороги, в пыли, фонтанируя кровью (но шпаги из руки не выпустил). Так погиб человек, которому никак нельзя отказать в смелости; главаря прусского шпионажа в России не стало… Фридрих очень сожалел о гибели своего адъютанта, и вдова Манштейна подарила королю записки своего мужа о России.

– О России? – блеснули глаза короля. – Как это кстати!

Теперь эти мемуары Манштейна, ставшие знаменитыми, можно прочесть в любой приличной библиотеке. А тогда они были идеологическим оружием, и король Пруссии пока еще сомневался, в какую сторону повернуть это оружие – за войну с Россией или за мир с Россией.

Он решит этот сложный вопрос позже. А сейчас из балтийской мглы, ершистые от пушек в бортах, уже выплывали к берегам Пруссии белогрудые русские фрегаты и прамы.

Первые выстрелы в этой войне Россия доверила своему флоту.

Мемель

– Вот и Мемель, – сказал адмирал Мишуков, опуская трубу. – Эскадр – на шпринг! Канонирные палубы обсушить. Крюйт-каморы проветрить. Команде – по две чарки. Кашу сей день варить с потрохами телячьими… Дать сигнал на «Вахтмейстер»: капитану бомбардиров Вальронду явиться на борт флагмана!

Ветер, дунувший из-под Куришгафской косы, сорвал жиденький паричок адмирала, и заплескались седые волосы моряка, кое-как обкромсанные ножницами…

А на серой взбаламученной воде рейда мотало бомбардирские корабли с зарифленными парусами.

Захлестывало пеной «Селафаила», «Дондера» и «Юпитера». Рвало с якорей прам «Дикий бык», гневный и щетинистый от пушечной ярости. А на фрегате «Вахтмейстер» в нитку тянуло над рейдом брейд-вымпел начальника бомбардиров – Александра Вальронда.

Там уже отвалил вельбот, шли на веслах, выгребая в пене и в песнях, и скоро на борт к адмиралу поднялся капитан третьего ранга Вальронд: лицо красное – будто ошпарено, глаза распухли от соли и ветра, круглые – как у кота.

Возле голенастых ног бомбардира крутился кортик офицерский, а на нем – золотом: «Виватъ Россiа».

– Саня, – сказал ему в каюте Мишуков, – назавтре штурм… Готовы ли? – И налил пузатую чарку перцовой. – Твоя! Пей, а я полюбуюсь. Еще смолоду зарок дал: после семидесяти лет в рот ее, проклятой, не брать!"

"– Дошли, – рапортовал Вальронд, – таким побытом… На «Юпитере» фок снесло, он же, падая, две стеньги переломил. На «Гаврииле» восемь кнехтов с планширем за борт кувырнулись. Всё сгнило, кусками валится.