Пограничник. Том 10: Тень \

— Но вмешивать свои переживания в службу я тебе не позволю.

Муха, сунувший сигарету в губы, ошарашенно уставился на меня.

— Если тебе так хочется, можешь злиться на себя сколько влезет, — продолжил я. — Но задание надо выполнять. И это задание — разузнать что-то о Муаллим-и-Дине. Понял?

— Селихов… Я твой командир… — разозлился Муха. — И…

— Ты не можешь командовать, — возразил я.

В глазах Мухи блеснул страх. Он замялся.

— По крайней мере сейчас, — выдохнул я. — Я знаю, ты разбит тем, что не выдержал. Что сломался в самый неподходящий момент.

Муха медленно опустил взгляд.

— Всякий может сломаться. Все мы люди, — продолжил я.

Я медленно подошёл к стене, как и Муха, невзирая на побелку, прислонился к тёплому саману плечом к плечу с ним.

— Любые ранения — и физические, и душевные, — лечит время. И твоё тоже вылечит. Но знаешь что? Тогда, на Шамабаде, когда мы, тридцать два человека личного состава, противостояли трёхкратно превышающим нас силам противника, люди тоже боялись. Люди получали ранения… И гибли.

Замолчав, я хмыкнул. Устремил взгляд к небу.

— Есть у меня один товарищ, — продолжил я. — Гена Малюга. Простой, деревенский парень. Но боец что надо. Так он в ту ночь попал в рукопашную. Голыми руками душмана придушил.

Муха молчал. Казалось, он наблюдает за тем, как медленно догорает в его пальцах недокуренная сигарета.

— А ведь он до того дня ни разу в жизни врага в рукопашной, вот так, чтоб лицом к лицу, не убивал, — продолжил я. — Ни разу. А тут надо было. И свой долг он выполнил. Остаток ночи Малюга дрался с духами, как все остальные. А глаза у него были такие, будто бы он приведение увидел.

Я вздохнул, поправил панаму.

— Малюга потом очень долго плохо спал. Стонал во сне. Просыпался среди ночи. Зато в ночные дозоры когда ходил, всегда был бодрый. Никакого сна в глазах. Будто бы и не надо было ему спать. Малюга говорил — боюсь засыпать. Говорил, что ему во сне каждый раз рожа этого душмана видится. Только не Малюга его душит, а он Малюгу.

Муха молчал. Когда сигарета догорела, он вздрогнул. Выкинул фильтр. А потом поднял на меня взгляд.

— Малюга говорил, — продолжил я, заглядывая Мухе в глаза, — что лицо того врага теперь навсегда останется в его памяти. Тяжело ему было после той ночи на Шамабаде. Да только он всегда, невзирая ни на что, службу нёс как надо. Как образцовый пограничник и боец. И мне не раз на помощь приходил."

"Теперь Муха не выдержал. Он шмыгнул носом и прочистил горло. Сплюнул. Но сделал это так, будто бы просто не хотел смотреть на меня. Потому и решил отхаркаться.

— Малюга никого не винил в том, что в ту ночь ему пришлось идти в рукопашную. А хотя мог бы. Мог винить, скажем, неопытного Пуганькова, который взял командование на себя, когда начальника нашего, Тарана, ранили.