Последний штрих к портрету

– Я не знаю, – наконец сказала Аглая Тихоновна, подняв на следователя больные, совсем измученные глаза. – Я правда не знаю. Все мои знакомые – приличные, добрые, хорошие люди. Никого из них Нина не могла бояться или подозревать в чем-то недобром по отношению ко мне. Я и сама никого не подозреваю, правда. В последнее время я просто не понимаю, что происходит. Как будто привычная жизнь перевернулась с ног на голову. Нюрка, взявшаяся ниоткуда, посеявшая зерно сомнения в моей душе, а потом жестоко убитая в мой день рождения. Нина, зачем-то пробравшаяся в мою квартиру и убитая здесь.

У меня нет этому объяснения. Если только…

Она замолчала, тяжело дыша и глядя в стену невидящими глазами.

– Если что?

– Если только история про золото не вымысел. Если его действительно кто-то ищет…

Катя вздрогнула. Смертный холод поднимался откуда-то из глубин ее тела, сковывая движения, останавливая бег крови по венам, поднимая дыбом крошечные волоски на руках и ногах. Причиной этого холода был первобытный страх, ужас, и вызван он был тревогой за Аглаю Тихоновну, которой явно угрожала опасность. Неизвестный убийца, кто бы он ни был, приближался к Колокольцевой все ближе.

Кольцо сужалось, грозя неминуемым удушьем.

Бекетов тронул ее за локоть.

– Разберемся, Катерина.

Она с благодарностью посмотрела на него.

Закончив разговор, Катя вместе с Бекетовым вышли на улицу. Воздух пах летом и липовым цветом, и еще, пожалуй, безмятежностью, которая всегда витает в воздухе теплыми летними вечерами, когда кажется, что до осени еще далеко. Весна в этом году, а вместе с ней и предчувствие лета были безжалостно съедены карантином и связанными с ним тревогами, но закончившийся июнь и начавшийся июль никто не мог отобрать, и Катя чувствовала себя счастливой, как всегда летом, и от этого немного виноватой, потому что окружающая обстановка мало способствовала радости.

Она легонько вздохнула.

– Не кори себя, – сказал ее спутник. – Ты не виновата.

– А с чего ты взял, что я себя корю?

– По лицу вижу. У тебя на нем все написано, – сказал он, наклонился и легко поцеловал ее в губы, словно до этого делал это тысячу раз.

Катя задохнулась, то ли от неожиданности, то ли от самого поцелуя, который был легким, как касание бабочки, а еще свежим и каким-то ласковым, что ли.

Бекетов отстранился, смотрел настороженно, и она загадала, что если сейчас извинится, то ничего у них не будет. Не получится. Но, кажется, он и не думал извиняться и виноватым не выглядел ни капельки. Только спросил:

– Пойдем?

– Куда?

– Отвезу тебя домой.

– Я на такси могу.

– Я тебя отвезу. И не спорь, пожалуйста.

– Да я и не спорю, – пожала плечами Катя, которая чувствовала себя так, словно разгружала вагон с углем. Или с сахаром.