Путь серебра

Зачем ему на том свете старик? Заодно стало ясно, почему разгром был таким жестоким – русы мстили за гибель своего бия.

Но обошлось: две лодьи уже плыли вниз по Юлу, на них пылал огонь, бросая искры к самым ногам Великого Тэнгри, а Мамалай был все еще жив. Его даже покормили – дали лепешку, видно, из захваченных в селении, вчера он ел точно такие же. Жуть пробирала от мысли, что женщина, чьи руки лепешку пекли нынешним утром, наверняка уже мертва, но Мамалай ничего не ел, кажется, больше суток – вчера от тревоги кусок не лез в горло. Он охотно сжевал лепешку, и речная вода, которой запивал, казалась слаще меду.

Он выжил, чудом перепрыгнул пропасть, куда рухнули разом сотни людей! И будет жить дальше! Сама эта мысль дарила блаженство, и воздух, насыщенный дымом с запахом горелой плоти с погребальных судов, освежал и бодрил. Хотелось вдыхать полной грудью, чувствуя, как ощущение жизни растекается по всем жилкам, как в молодости. А ведь мог бы сейчас валяться на земле как куль, и наглые жирные мухи заходили бы в его распоротое брюхо, будто к себе в ёрту…

Лепешку дали те двое, что нашли его в загоне. Другие русы над ними смеялись: дескать, хоть бы по девке приволокли, а то какой-то старик! Мамалай оказался единственным пленником, приведенным в русский стан: осторожно озираясь, он не видел нигде ни отроков, ни женщин.

Похоже, полон им не требовался. Смутно помня, что его спрашивали о торговых путях, Мамалай надеялся, что его накопленные за много лет знания окажутся русам полезны, а ему спасут жизнь. Но даже если он и не пригодится этим людям, едва ли они зарубят его теперь, когда кровавая пелена уже не застит им глаза, рассуждал про себя Мамалай, стараясь быть тихим и незаметным. Может быть… наверное…

Горящие лодьи уже скрылись в темноте широкой реки – видно, затонули. Даже сейчас Мамалай с любопытством наблюдал столь непривычный погребальный обряд. Надо думать, русы боятся, что буртасы надругаются над погребением их вождя, если оно будет сделано на суше, вот и прячут его на речном дне."

"У костра пели, и даже кто-то пустился в пляс. Видно, буртасские хижины обыскали, прежде чем поджечь, и где-то нашлись запасы пива и медовухи. Костров, шатров, лодий Мамалай видел великое множество: похоже, эти «разбитые хакан-беком остатки русов» насчитывали две или три тысячи воинов.

Если это остатки, то сколько же их было раньше? И не баран ли эта задница Сартай, дери пес его деда, что полез на них, не удосужившись сперва посчитать? Или он умел сосчитать только свой собственный отросток, негодовал про себя Мамалай. А теперь и невинный, мирный человек лишился всего – товара, денег, лодок, спутников, – и сама жизнь его висит на волоске.

Едва Мамалай доел, как пришел уже знакомый рыжебородый и повел в середину стана.