Путь серебра

Здесь тоже горели костры, возле большого шатра сидели десятка два русов. Все они казались на одно лицо, как понять, кто у них теперь главный? Но Мамалая подтолкнули, и он упал на колени перед чьими-то ногами в потрепанных, а когда-то нарядных и дорогих ичигах из красной кожи, явно работы аварцев из Тавьяка. Рядом стояла еще такая же пара.

– По-славянски говоришь? – спросил сверху чей-то голос на этом самом языке.

Голос был молодой, низкий, немного хриплый, а в его спокойствии чувствовалась властность.

– Да, господин. – Мамалай поклонился, не разгибаясь и не поднимая глаз выше ичигов.

– Откуда знаешь? Откуда сам?

– Из города Булгара, господин. Я мирный торговый человек, здесь оказался лишь по злобе Кера[21]…

– А далеко отсюда до Булгара?

– Двенадцать дневных переходов, если идти вверх по реке.

Наконец он посмел поднять глаза. Ноги, которым он кланялся, принадлежали двоим русам, рослым и светловолосым, еще довольно молодым. На обоих были гурганские кафтаны узорного шелка, подпоясанные хазарскими воинскими поясами с золочеными накладками, но к их внешности это все совсем не шло.

Им явно еще не было и тридцати, но уверенные, властные повадки давали понять, что они здесь самые главные. По два золотых или серебряных браслета на каждой руке у обоих, по два десятка золотых и серебряных перстней, простых и самоцветных, на шейных гривнах. Стало быть, насчет богатой добычи из Гургана вестники не лгали – стоимость и происхождение вещей наметанный глаз купца сразу оценил. Наверное, это сыновья того, чье тело только что сожгли, подумал Мамалай. Но особенно скорбящими русы не выглядели. Глаза у них – Мамалай лишь раз посмел мельком взглянуть – были хуже волчьих: уверенные, сосредоточенные и безжалостные. И очень, очень усталые. Однако сквозь эту усталость светила искра оживления: с неуверенной гордостью Мамалай ощутил, что эти двое рады ему больше, чем обрадовались бы стройной красавице пятнадцати лет. Красавиц они навидались, а от него им было нужно что-то другое.

– Раз ты купец, должен дороги знать, – заговорил тот, что казался немного старше.

Суровое его лицо было тремя красными, довольно свежими, хоть и не вчерашними шрамами приведено к совершенно устрашающему виду. Надет на нем был роскошный кафтан – темно-красного плотного шелка, затканный узором в виде уток возле дерева жизни, а промежутки между парами уток занимали парочки маленьких лошадок, тоже обращенных мордами друг к другу. Алые ленты на правой стороне, служившие завязками, были частью оборваны, сквозь распахнутый кафтан виднелась загорелая гладкая грудь.