Путь серебра

Надо было ровно столько, чтобы нащупать в голенище персидского сапога кривой персидский же нож и загнать острое, как звездный свет, булатное лезвие под край сдвинувшегося наверх панциря. Загнать и провернуть."

"Буртас взвыл от боли. Амунд столкнул его с себя и встал на колени. Дыхание тяжело вырывалось из запаленной глотки, но он знал, что дело еще не закончено. И откладывать было нельзя ни на один лишний вдох.

Подхватив с земли меч, он встал на ноги, концом клинка откинул сетку бармицы и одним ударом, с двух рук, снес противнику голову. Несколько раз глубоко вздохнул, поднял меч к лицу и провел языком по плоскости клинка, слизывая кровь противника и утверждая свое вырванное в единоборстве право остаться в мире живых.

Затем выпрямился, держа окровавленный меч в одной руке, а отрубленную голову в другой, и потряс ими, показывая сначала русам, облепившим стену из лодий, потом темной туче буртасов.

В ушах шумела кровь, собственное дыхание оглушало, так что восторженных воплей сотни глоток, уже охрипших за время поединка, Амунд не слышал. Он судорожно сглатывал, в горле пересохло, на языке ощущался вкус чужой крови.

Буртасы молчали. Так же молча сперва Илехмет-бий развернул коня и поскакал прочь, за ним другие – пока все конные не скрылись из вида. Вместе с кровью Байсара сила и удача всего их войска перешла к русам, и больше им здесь делать было нечего…

* * *– И ты даже не был ранен? – спросил Хельги, когда Амунд замолчал.

– Нет. Ребра отшиб немного, да и все. Сам понимаешь: у того, кто с боем уже взял сокровища, удачи побольше, чем у того, кто только хочет их отнять. – Амунд усмехнулся, отчего правый угол его рта резко поддернулся вверх.

Слушатели молчали, примеривая сказанное к себе. Удача Амунда была ему самому в версту – он взял добычу, неоднократно отстоял ее в сражении и вернулся живым. По сравнению с этим итоги заморского похода для самого Хельги выглядели удручающе: потерян сын, потерян цвет дружины, а из добычи – лишь немногое из доли полян и радимичей да поднесенные Амундом дары.

– Если и сейчас, – снова заговорил Амунд, – кто-то подозревает меня в сговоре с хазарами…

Все взглянули на него, многие – с тревогой: он будто читал мысли.

– То я не откажусь еще раз постоять за свою честь, – решительно продолжал Амунд, положив на стол перед собой сжатые кулаки. – Но такое обвинение мне можешь бросить только ты, Хельги, с остальными мне, князю, биться невместно. Если не веришь мне – пусть боги покажут, за кем правда.

Хельги молчал. Если вести речь о поединке божьего суда, он был еще не настолько стар, чтобы иметь право выставить вместо себя бойца, но биться с Амундом самому ему было бы трудно и в более счастливые дни.