Рассвет наступит незаметно

Искали его, Николай Петрович сказывал. До самой войны, почитай, искали. Сначала власть, непорядок же. Им было надо, чтобы даже духу от Варлаама не осталось, даже крошечки. Потом родственники тех, кто был к святотатству причастен, искали. Слух прошел, что если этот осколок найти и прощения попросить, то смерти и несчастья остановятся. Ну а уж потом и искатели кладов подключились. Варлаам-то изнутри сусальным золотом был покрыт. Вот как, Ондрюшко.

– А Валевский-то зачем кусок колокола искал? Чтобы с Вики и ее бабушки проклятие снять?

– Николай Петрович не до конца верил в проклятие, – пожевав губами, признала тетя Стеша и степенно допила чай.

 – Говорил, что, возможно, совпадение все это. А еще чувство вины неизбывной, которое и заставляло осторожность терять, на рожон лезть и в игры со смертью играть. А осколок Варлаама искал, потому что считал, что его в наш краеведческий музей надо поместить. Как часть истории Малодвинска. Эту, как ее, неотли… неотмел… тьфу…

– Неотъемлемую, – помог ей Погодин.

 – А скажите, почему вы спросили, не рассказывала ли мне про колокол бабушка? Она-то какое отношение ко всей этой истории имела? Или мы, Погодины, тоже потомки кого-то из вандалов?

– Типун тебе на язык, – не на шутку рассердилась тетя Стеша. – Говорю же тебе, Вика последняя была, никого больше не осталось. А про Глафиру я спросила, потому что она в девичестве была Григорьева, из рода знаменитой династии мастеров-литцов.

– Кого? – тупо спросил Погодин, который совершенно ничего не понял.

– Колокола они отливали, – пояснила тетя Стеша. – И отец Глафиры, и дед, и его отец, и дед. У Николая Петровича в книжке про это подробно было описано. Кто-то из твоих, Ондрюшко, предков и Варлаама отлил. Вот как. Так что тебе он зла не сделает, ты не бойся.

– Да я и не боюсь, – пробормотал совершенно ошарашенный Андрей, которому никогда-никогда ни родители, ни бабушка не рассказывали о том, что их предки, оказывается, занимались литьем колоколов.

– Ну вот и хорошо, – заключила тетя Стеша, отставила чашку, поднялась со стула, тяжело, по-стариковски.

 – Пойду я, мальчик мой. Заболтала тебя совсем. Тебя-то это все вообще не касается. Ты тут, почитай, двадцать пять лет не появлялся, тебе все наши горести без надобности.

Погодин, который уже ввязался в эти самые горести по самое не могу, предпочел промолчать. Проводив соседку, он задумчиво вымыл посуду после внезапно свалившегося на него завтрака и призадумался, чем заняться дальше.