Развод. Не бывшие (СИ)

Я, по большому счету, сделала сейчас все, что могла. Привела детей, показала себя. Друзьям, которых знала, сообщила, но понятия не имею, приходил ли кто-нибудь из них к Динару.

Почему-то сдается, что нет. Период абсолютной преданности давно прошел. Наступило взросление. То самое, в котором друзья видятся в лучшем случае раз в месяц, а в худшем — поздравляют друг друга по важным праздникам. У меня была Майя, с которой мы очень долго общались, но сейчас она в другой стране. И хоть мы изредка и созваниваемся, я вовсе не уверена, что она сорвалась бы ко мне в больницу. Скорее всего, да, чем нет, но я бы вряд ли стала ее беспокоить.

Я снова поднимаюсь на этаж, но останавливаюсь у двери палаты. Почему-то не могу сделать шаг. Туда-сюда снуют медсестры, упакованные в красивую бирюзовую форму, а я стою у стены. Зайти не могу и уйти тоже не в состоянии. Замкнутый круг.

Все-таки нахожу в себе силы опустить ручку и зайти в палату. Динара я застаю за незамысловатым занятием — он пытается встать с кровати. Точнее, уже встал. Стоит на ногах, крепко держась за кровать.

— Неожиданно, — говорит, подняв голову и заметив меня. — Не думал, что вернешься.

Или… что-то забыла?

Кажется, последнее он произносит с неким разочарованием. Или же это я себя накручиваю, выдавая желаемое за действительное.

— Не забыла. Хочу поговорить.

Динар кивает. Садится обратно на кушетку. Видеть его беспомощным, осунувшимся и исхудавшим — выше моих сил. Так и хочется зарыться пальцами в волосы, чтобы привести их в порядок. Но я этого, конечно же, не делаю. Сжимаю руку в кулак, выдаю дежурную улыбку и сажусь на стул напротив.

— Ты меня вспомнил?

— Отчасти.

Сухо, официально. Во время разговора Динар на меня даже не смотрит.

Отворачивается в сторону, делая вид, что ему безумно интересна стена.

— И что ты… вспомнил?

— Прошлое. Время до рождения детей. Нашу свадьбу. Отрывками, Ясмин.

Это все. Больше он ничего не говорит. Замолкает, будто этот разговор нужен был только мне, хотя так оно, наверное, и есть. О чем ему со мной разговаривать? Я ему чужая. Отрывками — это еще не “вспомнил”. Да и потом… что я скажу ему, когда он вспомнит все? Спасибо? Этого слишком мало в качестве благодарности за возможность продолжить жизнь. Если бы не он… меня бы уже не было.

У детей остался бы только он.

О том, что Давид изначально целился и в детей тоже, стараюсь не думать. Как и о том, что у него, возможно, были сообщники. Что, если кто-то из тех, кто настоятельно хочет купить компанию отца, разделял взгляды Давида и даже помогал? Не решится ли он на подобное снова? Эти мысли преследуют меня каждый раз, когда я уезжаю из дома, да и когда остаюсь в доме — тоже. Там нет подвала, где можно спрятаться, и там больше нет Рустама, которому я могу доверять. Там все чужие.