Россия: мы и мир

А кержак с намасленной бородой и спокойно-горделивым взором на память читал псалмы и какие-то тексты, вероятно, из Апостола или Жития Святых, но и когда говорил произвольно, от себя, речь его мало чем отличалась от книжной и тогда показалась чудесной, поскольку я с детства слышал привычный вятский диалект дома, а на улице – разномастную, разноязыкую речь вербованных, сосланных немцев, поляков, латышей, литовцев, молдаван, «западенцев» и прочих сибирских страстотерпцев.

Рано утром гость перекрестился в пустой угол, поклонился бабушке поясным поклоном, взял котомку, посох и ушел. А я стал допытываться: почему старик говорит так, будто все время молится? И получил в ответ, что это кержак, а они, мол, почти святые, оттого у них и речь такая.

Еще долго с тех пор при упоминании о святости я вспоминал этого кержака (их скитское поселение было на р. Тонгул, в сорока километрах от нас) и думал, что святые и говорят-то чудесно. Спустя много лет, когда уже работал геологом на Ангаре, случайно нашел в тайге брошенный старообрядческий скит, в котором не жили уже лет двадцать. Кстати, еще в восьмидесятых таких скитов, в том числе и жилых монастырских, было предостаточно. Дом оказался замаскированным с воздуха потрясающе: выстроен вокруг приземистого и раскидистого кедра, так что вместо крыши просто густая крона, и потолок засыпан желтой хвоей. (Кстати, потом я выяснил, что это не просто способ маскировки и замена кровли, но еще и так называемая «сень»: эфирные масла, источаемые хвоей, отпугивают кровососущих насекомых и убивают болезнетворные бактерии.) Внутри избы ничего не было тронуто, словно люди только ушли, и разве что все иструхло и сопрело, но три окошка оказались целыми, набранными из осколков стекла. В красном углу висело два десятка меднолитых икон, в том числе и складней, и деревянный крест, а на низком столике лежали книги, двенадцать штук, сложенных пирамидой. Я забрал из скита только книги и несколько икон, поскольку все эти сокровища едва влезли в рюкзак (остальное потом растащили буровики), унес в лагерь и с тех пор, до конца полевого сезона, учился читать. Вернее, приучивал язык к чудесной речи. Насколько зрительно помню, книги были старопечатные (Федоровской печати с деревянных клише) и рукописные, написанные полууставом, с раскрашенными киноварью буквицами.

И тут выяснилось, что я неграмотный совершенно, поскольку целый месяц только разбирал буквы кириллического письма, а некоторые так и не смог расшифровать, не подозревал, что существуют титлы (подсказать было некому), поэтому мне долго не открывалось чудо древнерусской речи. Напротив, получалось что-то непонятное и уродливое. И однажды приснилось, что я читаю, причем так здорово, как тот кержак, с распевом, с ударениями.