Вальс под дождём

После войны я обязательно пойду в цирк и возьму с собой Витюшку Моторина. Мы сядем на самый первый ряд, и я куплю Витюшке леденцового петушка на палочке — лучше красного, потому что жёлтые не такие вкусные.

Я посмотрела на Вику и подсказала:

— А на углу Цветного бульвара продают ситро. Тебе с каким сиропом, клубничным или шиповниковым?

Я постаралась ответить весело, но вышло слезливо и жалобно, как случалось всегда, когда я представляла себя в Москве, а не на раскисшей дороге в тыловое расположение.

— Девушки, запевайте! — вдруг ни с того ни с сего приказала Фролкина. Она подошла к Оксане и требовательно посмотрела ей в глаза. — Начинай.

— Она свихнулась, — вполголоса прокомментировала Вика. — На войне так бывает. Мы из сил выбиваемся, а Фролкиной музыку подавай. Может, нам ещё и станцевать, чтобы не заскучать в дороге?

— Как у дуба старого, над лесной криницею,Кони бьют копытами, гривой шелестят[3], —в полный голос затянула Оксана.

«Ехали мы, ехали, сёлами, станицами…» — нестройно полетело по рядам, передаваясь друг другу, как эстафетная палочка. Мелодия крепла, разливалась вдаль и вширь, и вместе с ней распрямлялись спины и поднимались головы. В консерваторию меня точно не приняли бы. Я постоянно сбивалась с ритма, срывалась на фальцет, но орала от души, на всю ивановскую, по определению мамы, «как извозчик на рысях». Не спрашивайте, почему извозчик и почему на рысях, — этого я не знаю.

Песня помогла преодолеть последние, самые тяжёлые километры, и, когда мужчины начали ставить палатки, Ленка рухнула на поваленное дерево и закусила губы.

— Не могу больше! Ой, не могу!

Еле слышно подвывая по-собачьи, она стала стаскивать намокшие армейские ботинки. Они не слезали с распухших ступней. Ленка сдирала обмотки, дрыгала ногами и ревела взахлёб, со злым причитанием человека, который всех ненавидит.

Я повернулась к ней спиной и отошла к девчатам. Измотанные переходом, каждая из них пристроилась кто где, не в силах сдвинуться с места.

Оксана подвинулась, освобождая местечко рядом с собой на нарубленном лапнике:

— Ложись.

Я повалилась на спину, и перед глазами мелкой рябью заколыхалось серое небо.

Даже сюда, в тыл, к нам долетали звуки дальнего боя. Словно над озером одновременно висели десятки тысяч стрекоз.

— Я думала, что война — это подвиг, — сказала Оксана, — а оказалось, вши, кальсоны, облезшие ногти и распухшие ноги… — Она взглянула наверх: — А небу всё равно, что делается на земле.

— Нам не всё равно, — прошептала я, проваливаясь в мягкую дремоту.

Ленка продолжала скулить с протяжными всхлипываниями, и я не вытерпела:

— Не могу это слушать. Пойду помогу. Всё-таки мы с ней из одного корыта.

Ленка перестала бороться с ботинками, а повалилась на бок и подтянула колени к голове.