Шипы в сердце. Том первый

Не был бы такой сукой, я бы его даже уважал за то, что держит себя в руках, не заплыл жиром и в тонусе.

— Давай только без этого цирка, Лёва. Я к тебе не за ностальгией пришел. И отцом ты мне никогда не был. Мы оба знаем, нахрена я здесь.

— Заматерел Вадик — это все понятно. А за базар ответишь? А то, говорят, ты борзеть сильно начал. Плечи развернул, тут прижал, там отжал. Людей нормальных из разных правильных рабочих процессов выдергиваешь. Кушать всем хочется, дорогой мой. Не у всех же жопная чуйка на бабло, как у тебя.

Он слегка прищуривается, и тоже наклоняется. Трет подбородок, где у него глубокий уродливый шрам.

— Юрку Завольского зачем-то обидел, — прищелкивает языком. — Чем тебе человек помешал?

— Да я его пальцем не тронул. — Растягиваю рот в издевательской улыбке. И уже откровенно стебусь: — Зуб даю, Лёва.

— Ох уж этот непуганый молодняк — как нехуй делать правильного человека в землю уложить.

— Ох уж эта непуганая старая гвардия, — подхватываю и развиваю, — только прижал — и сразу инфаркт.

— А Серегу Таранова…

Я просто слегка прищуриваюсь — и Гельдман захлопывает пасть. Даже типа извинение какое-то корчит на роже.

— И чего я тебя, сучоныша, тогда не грохнул, а?

Гельдман смеется — он реально жалеет, что я тогда не сдох.

Я тоже улыбаюсь. Мысленно благодарю за урок на всю жизнь.

— Вы пока маленькие — такие потешные, — продолжает упиваться, как он сам свято верит, игрой на моих нервах. — А как вырастаете — от рук отбиваетесь, старших уважать перестаете.

— Тебе мои отели зачем понадобились, Лёва? — возвращаю разговор на правильные рельсы. Так он долго языком чесать будет — попиздеть Гельдман любит.

— Так не твои еще, Вадик, не твои… — цокает языком.

 — И вообще — доказать бы надо сначала, а не предъявы кидать.

— Не пизди, Лёва. Если бы я хотел играть в загадки, то пошел бы в шахматный кружок, а не к тебе. Давай без наебалова. Мы же договаривались — я в твой огород не лезу, ты — в мой. Я правила не нарушаю, а ты меня поиметь решил — левые деньги заводишь через хуй знает что, инвесторов каких-то мутных суешь, моих непуганых янки беспокоишь.

Гельдман усмехается, но взгляд у него уже другой, настороженный.

Смотрит на меня и впервые за долгие годы вспоминает, что я — это не только дорогие костюмы и легальный бизнес.

Я с ним могу не «выкать» и пафос свой рабочий снять, побазарить тоже запросто, если по-другому до него не доходит.

— Вадик, ты же умный человек. Ты же знаешь, что все мы — просто шестеренки в механизме…

— Ты мне сейчас не про механизмы рассказывай, а про конкретику. Иначе этот механизм без тебя, Лёва, резко начнет работать лучше.

Я чуть сильнее нажимаю пальцами на лакированную поверхность стола, скользя взглядом по самодовольной морде Гельдмана.

Лёва, сука, ты стареешь.