Шипы в сердце. Том первый

 — Ничего сложного не было, Таранова? Дэн сказал, что ты не смогла бы ошибиться, даже если бы очень постаралась.

Дэн.

Значит, все-таки Дэн.

Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается лишь тихий, задавленный хрип.

— Спасибо за помощь с Лёвой, кстати, — продолжает Вадим все тем же ровным, бесцветным тоном. — Он клюнул. Заглотил наживку по самые жабры. Сейчас, наверное, уже летит в пропасть, даже не понимая, что произошло. Ты отлично справилась, Кристина. Идеальная приманка.

Что?

Приманка?

Я?

— Ты… знаешь, — вырывается из моего рта. Хотела спросить, но рот сам выдал правильный тон. Никаких вопросов, Крис, он — знает.

Нет, не так, дура.

Он не просто все знает. Он… тебя использовал.

С самого начала или, по крайней мере, с того момента, как узнал — вряд ли какой-то из этих вариантов менее болезненный."

"Просто пока я отчаянно пыталась выторговать у судьбы еще немного времени рядом с ним — он холодно, методично и выверено сделал меня частью своего плана. Смотрел, как я барахтаюсь в своей лжи, как тону в своих чувствах, и просто наблюдал.

Ждал, когда я сделаю то, что ему нужно.

Боль вонзается в живот, острая, почти физическая. Пронзает насквозь, выжигая изнутри все, что еще оставалось живым. Моя надежда похожа на сбитого котенка — умирает не тихо и мирно, ее просто разрывает на куски.

Остается только рана — глубокая, наполненная отчаянием, которое я глотаю слишком быстро, и просто не успеваю перемалывать.

Но где-то там, на дне этой раны — мое прошлое. Я снова та маленькая девочка, которая прячется под лестницей. Слышу крики, глухие удары. И голос Виктории, молящий о помощи. Она смотрит на меня, тянет руки, и в ее глазах — такая же безнадежность, какая сейчас, наверное, в моих. «Пожалуйста, Кристина, помоги…»

А я молчу.

Я боюсь.

Я ничего не делаю.

Я прячусь, зажимаю уши, и жду, когда все закончится.

Потому что вот так со мной никогда не случится. Потому что когда молишь — всегда становится только хуже.

Когда тебя загоняют в угол, когда отнимают все, остается только одно — гордость. Отчаянная, злая, последняя линия обороны. Я не буду плакать. Не буду умолять. Он не увидит меня сломленной. Не дождется.

Я медленно сажусь в кровати, почти беззаботно поправляю волосы, как будто прическа — это единственное, что меня сейчас волнует. Смотрю на его широкую, напряженную спину. Осознаю, что он все равно не видит, но сука во мне уже включилась.

— Надеюсь, Авдеев, ты не ждешь благодарности за то, что поимел меня во всех смыслах? — Мой голос звучит на удивление твердо. Даже с нотками яда. — Или мне нужно броситься тебе в ноги и поцеловать ботинки за то, что ты оказался таким охуенным стратегом?

Он медленно поворачивается. В его глазах — все тот же лед. Ни тени удивления моей дерзости.