Шипы в сердце. Том первый

Как раз в тот день, когда у нас случился первый незащищенный секс, и Вадим рассказал, что детей у него быть не может.

Может, Вадим Александрович.

Я тогда так и не сходила к врачу, хотя у меня была назначена запись. После разговора с Гельдманом, после того как он загнал меня в угол, просто… вылетело из головы. А потом уже торчало: «Ну он же все равно не может, вернемся — тогда и схожу к врачу».

Хотя, какая к черту разница. Если это уже все равно ничего бы не изменило?

Неделю назад курьер принес мне конверт. Толстый, из плотной бумаги, с логотипом «MoneyFlow», с документами на увольнение. Расчетный лист. И круглой суммой компенсации за неиспользованный отпуск (смешно, я проработала два месяца).

Видимо, это была плата за то, что мое Грёбаное Величество так красиво меня поимел и так «изящно» выбросил — целую и невредимую.

Я порвала все это на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро."

"Потом собрала все осколки. Бриллиант, который он надел мне на шею в той беседке у моря, я сняла в тот же вечер, когда он ушел. Пальцы до сих пор помнят холодный, гладкий камень. Я инстинктивно тянусь к шее, но там пусто. Я отправила его обратно, в офис, на его имя. Вместе с картами — розовой и желтой — ни одной из которых так ни разу и не воспользовалась, и ключом от его квартиры в «Престиже».

Маленький, жалкий жест гордости. Как будто это могло что-то изменить.

Вещи я оставила. Все эти платья, туфли, сумки — они висят в шкафу, как призраки другой жизни. С бирками. Я не могу их носить. Не могу даже смотреть на них. Но и выбросить — не поднимается рука. В чем же виновата стильная замшевая «Роу»?

Я не знаю, что мне делать.

Мой план мести, моя цель, все, что двигало мной последние два года — все превратилось в пепел.

Я не хочу ничего.

Нужно искать работу. Как? Где? Куда я пойду?

Этот город беспощадно на меня давит, душит воспоминаниями.

Каждый угол, каждая улица. Даже любимый соленый запах моря теперь сводит с ума.

Нужно уехать. Но куда? У меня никого нет. Ни друзей, ни родных.

Я — одна. Абсолютно одна.

Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Они дрожат. Мелко, почти незаметно.

Сжимаю их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. В который раз напоминаю себе, что нужно быть сильной, что отсутствие маршрута — не равно отсутствию пути. Что любая боль, даже самая нестерпимая, все равно конечна. И это тоже пройдет — не я первая, не я последняя.

Но если бы можно было разменять всю жизнь на один год с камнем вместо сердца — я бы согласилась. Просто… скажите, где подписаться на этот чудесный бартер?

— Таранова?

Я вздрагиваю. Оглядываюсь.

В дверях кабинета стоит медсестра. Полная, в белом, накрахмаленном халате. Смотрит на меня с легким раздражением.

— Таранова, вы заходить собираетесь?

Не сразу понимаю, что это — ко мне. За два года отвыкла быть Тарановой.