Следствие ведут знатоки

Полотен пятнадцать, кажется, мирового значения имена!

— Брехня, не верю, — говорит лощеный красавец средних лет, художник Цветков.

— Но, представьте, кто замешан — Кипчак! Его таскают на Петровку!

— Меня тоже вызывали на Петровку, а я ж не замешана, — возражает Муза.

— Тебя вызывали? — подскакивает Тамара. — Музочка, расскажи!

— Нет, просили не разглашать.

Она нетерпеливо посматривает на закрытую дверь спальни.

— А я говорю — брехня! — твердит Цветков. — Знакомый недавно ездил, картины на месте.

— Совершенно верно, — берет слово Томин. — Я объясню, в чем фокус.

Все сделал директор — гениальный человек. Сначала он потихоньку заменил картины копиями, давно уже. Потом разыграл липовую кражу для отвода глаз. Утащил эти самые копии и спрятал так, чтобы милиция обязательно нашла. Ну, милиция и нашла. Повесили их назад, все довольны. Вот и выходит, что картины на месте, да только не настоящие!

— И что же, директор сознался?

— Нет. Так и сяк с ним бьются — молчит.

— Учитесь у Саши: не успел приехать с юга и уже все выведал.

— Брехня. Откуда ему?

— Зачем обижаешь? Можно сказать, из первых рук! — с южным темпераментом реагирует Томин.

 — Со мной в соседнем номере большой юридический чин. Имеет полные сведения. Посидели за столом раз-другой, и он мне доверительно как любителю искусства и надежному человеку. Так что прошу — между нами.

— Стало быть, директора упекли? — спрашивает Цветков и внимательно смотрит в лицо Томину.

— Кто сказал? Гуляет директор. Знать про него знают, а доказать не могут. Того гляди, дело совсем закроют.

— И в какой гостинице живут такие осведомленные люди? — не отстает Цветков.

— Где я, по-твоему, останавливаюсь? В «России», конечно.

Томин сознательно выдает дезинформацию относительно Пчелкина. Что в четверг сказано у Боборыкиных, то в пятницу облетит всю коллекционерскую Москву и, может быть, достигнет ушей того, на кого рассчитано, — так думает он, внешне строго выдерживая рисунок своей роли: простодушное дитя юга с толстой сумой.

Издали на него нацелился Альберт.

— Додик! — зовет он. — Займи даму, благо вы знакомы, — Альберт кивает на Рудневу. — Она мне больше не нужна.

— Бу сделано.

И они расходятся. Додик — к Рудневой, Альберт — на новую охоту.

— Не мерзнешь в Москве? — понибратски хлопает он Томина по плечу.

— Ничего, у нас в горах тоже снег.

— Но внизу тепло.

— Иной раз и жарко.

— Хорошо! Но пить хочется, слушай. Чай небось пьешь."

"— Пьем чай. Вино пьем. Коньяк пьем. Мацони пьем. Боржоми пьем. Все, что для здоровья, — все пьем.

— Чашки нужны, слушай. Хочешь антикварный сервиз? Недорого.

— Посуда своя. Хватает посуды.

— Посуда! Посуда — это стаканы-ложки, сковородки. Я тебе фарфор предлагаю. Художественный фарфор Поповского завода.