Следствие ведут знатоки

Знаменитейший поповский фарфор! Кого хочешь спроси.

— Нет, посуда есть, — упирается Томин. — Посуду покупать незачем. Вот Сарьяна я бы взял.

— Значит, сервиз не хочешь. А в бильярд играешь?

— Немного могу.

— Молодец, люблю. Айда сыграем: твой урюк — мой сервиз. А потом про Сарьяна поговорим.

Он тянет за собой Томина. Не в пример Боборыкину Альберт действует открыто и беззастенчиво. Поэтому всегда найдется и свидетель и комментатор:

— Наивный человек. С Альбертом в бильярд! Босой по шпалам домой пойдет…

Цветков подкатывается к «приживалке»:

— Тася, узнайте у Додика фамилию этого Саши.

Только… — он прикладывает палец к губам. — Я хочу над ним подшутить…

…Гости расходятся с «четверга». У подъезда дома Боборыкиных стоит машина, Томин для вида копается в моторе, косясь на дверь. Оттуда под руку с Додиком появляется Руднева.

— Эге, засел? — говорит Додик. — Ищем запасную свечу. — С серьезным видом он шарит в боковом кармане.

— Свечи целы, подержи фонарик. Тут малюсенький контакт… Оп, и готово. — Томин закрывает капот. — Заднее сиденье, как видишь, занято, но даму подвезу с удовольствием.

Руднева усаживается и оглядывает заднее сиденье, заваленное свертками.

— С приобретением вас!

— Спасибо. Вас по-моему, тоже?

— В общем, да, — чуть замявшись, признается Руднева.

— Чудесно. — Томин трогает машину.

Они катят по вечернему городу и вскоре болтают уже по-приятельски.

— Чуть не забыл! — восклицает Томин и тормозит, немного проехав телефонную будку. — С вашего разрешения, крошечный звонок. Задержался я у Боборыкиных, надо перед одной знакомой извиниться.

В автомате он говорит вполголоса:

— Петр Сергеич? Это я. Спешу. Два слова. Срочно номер в гостинице «Россия».

Сегодня я должен там ночевать. И я там уже три дня живу, понял?.. Свяжусь попозже.

12

В краеведческом музее все по-прежнему, все так же сквозь высокие окна бывшего купеческого особняка светит случайное декабрьское солнце на две «талановские стены», на парчовые кресла и мраморный столик. Все по-прежнему, и Пчелкин пока тут, только вместо «Инфанты» — пустой квадрат.

Студенты художественного училища разглядывают картины и переговариваются.

— Ну и как? — спрашивает Зыков. — Узнаете свои работы?

— С одной стороны, как будто да, с другой — как будто и нет.

— Я могу сказать, что в основе натюрморт мой, некоторые детали помнятся, мазки. Но он подправлен, и заметно.

— И у меня!

— Да, кто-то по ним лихо прошелся.

— А главное — мы не обрабатывали под старину.

Зыков не обескуражен, такую возможность он предвидел.

— Хорошо, ребята, а если допустить последующую доработку, вы узнаете свои копии? Или сомневаетесь? Вот вы, например?

— Я не сомневаюсь. У меня здесь три облачка, а в подлиннике было еще одно, такое тающее в вышине.