Следствие ведут знатоки

— Алик, что случилось? Что ты лежишь-молчишь, сердце надрывается смотреть… Ну Алик, ну родненький, что с тобой?!

— Я слушаю голоса давно умерших.

Муза хватается за спинку кровати.

— Что?.. — И, не дождавшись продолжения, робко спрашивает: — Алик, а покушать ты не хочешь?

Хлопает входная дверь. Муза выбегает в прихожую. Разгневанный Боборыкин швыряет ей на руки пальто.

— Папа, где ты был? Я вся переволновалась. Ни записки, ничего…

— Твой благоверный идиот дома?

— Ну вот — один пришел не в себе и второй туда же. В чем дело?

— Зови этого негодяя.

— Не позову, он лежит. Даже есть не хочет. Чем он тебе не угодил?

— «Не угодил»? Да ты знаешь, что он сделал? Осрамил, опозорил, замарал мое имя!

— Успокойся, папа, успокойся, на тебя не похоже так волноваться. Сядь хотя бы.

— Я три часа сидел, ноги свело. Три часа мне задавали оскорбительные вопросы. И все из-за этого негодяя! В мои годы!

— Но где?

— На Петровке, Муза, деточка, на Петровке тридцать восемь. Явился вежливый молодой человек, попросил дать небольшую консультацию, внизу ждала машина. А консультация обернулась допросом…

От пережитого старик запоздало всхлипывает.

Муза бросается к нему, целует руки.

— Бедный папочка!.. Да как они посмели!..

Боборыкин, увидя Альберта в дверях, вновь распаляется гневом:

— Этот человек… этот проходимец… этот твой Алик… Недаром я предостерегал тебя еще двадцать лет назад!.. Муза, он замешан в краже! В той самой, где «Инфанта» Веласкеса. Он связан с воровской шайкой!

— Папа, опомнись… — отшатывается Муза. — Алик, почему ты молчишь?

— Он молчит, потому что нечем оправдываться.

Тебе нечем оправдаться, ворюга! Я видел в кладовке эти копии Врубеля и Венецианова, которые ты потом сватал в Плющевский музей. Мне теперь все понятно задним числом. Все твои шушуканья с Цветковым и пачки денег. Наскучило работать у тестя на процентах, да? В моем доме, в моем доме жулик и аферист! Фамилию Боборыкина станут трепать на перекрестках! Видеть тебя не могу… перед лицом этих вечных творений, — трагическим жестом он обводит увешанные картинами стены.

— Алик?.. — шепчет потрясенная Муза. — Неужели… Алик!!

— Хватит! — обрезает Альберт.

 — Теперь я поговорю. Такой у нас будет вечер монологов. Перед лицом этих вечных творений. Да, я жулик и циник. Я веселый аферист. Я задумал артистическую операцию по изъятию картин, стоимость которых выражается шестизначным числом. И совесть не гложет меня при мысли о многих «жертвах искусства». Но я надувал сытых. Сытых, жирных и благополучных. А ты, стервятник? Вспомни, кого грабил ты, вымогатель у одра умирающих! Полковник Островой завещал тебе четыре полотна.