Сохраняя веру

Зато раньше на тебя она не могла положиться, а на меня могла. Думаешь, Вера забыла, что, когда она была маленькой, ее мамочка по полдня валялась на диване с головной болью, или спала, наглотавшись халдола, или трепалась со своим долбаным мозгоправом, вместо того чтобы забрать ее из детского сада? – Колин поднимает трясущийся палец. – Ты ничуть не лучше меня!

– Я никогда и не говорила: «Я лучше!» В этом-то и разница между нами.

Колин смотрит на меня так зло, что мне становится страшно.

– Ты не заберешь ее у меня!

– Это ты ее у меня не заберешь, – возражаю я.

Только бы он не увидел, как меня трясет. Мы привели друг друга в такую ярость, что оба не сразу замечаем Веру. Только когда она делает судорожный вдох, мы оборачиваемся.

– Дорогая, мы тебя разбудили?

– Солнышко, – Колин расплывается в улыбке, – привет!

Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до плеча дочки, но что-то в ее взгляде останавливает меня. Вера застыла, глаза расширены от ужаса, руки, сжатые в кулачки, вытянуты по швам, лицо совсем бледненькое, нижняя губка дрожит.

– Мама?.. Папа?..

Но мы не успеваем объяснить, что между нами происходит, так как замечаем кровь, которая просачивается между Вериными пальцами.

Через несколько секунд Вера уже извивается на полу, выкрикивая какие-то непонятные мне слова.

– Или! Или! – зовет она.

– Он придет, – говорю я, хотя понятия не имею, кто это такой.

Я стараюсь не привлекать внимания к тому, что на этот раз у Веры кровоточит еще и бок. Просто придерживаю ее за плечи, чтобы она не поранилась еще сильнее. Ее ладошки оставляют на кафеле кровавые следы.

– Уэствейл-Хилл, дом восемьдесят шесть, первый поворот по левой стороне! – кричит Колин в телефон, и в его голосе слышна паника.

 – «Скорая» уже едет, – говорит он, положив трубку, и опускается на пол рядом со мной."

"Он прижимается щекой к Вериной щечке, и на какое-то время это ее успокаивает.

– Папочка здесь, папочка о тебе позаботится…

Вера вздрагивает, потом корчится от боли. Ее голос звучит как бурная река. Слоги и неясные стоны перерастают в рыдания. У Колина отвисает челюсть. На несколько секунд он столбенеет, а потом, мобилизовавшись, снимает пиджак, заворачивает в него Веру и берет ее на руки, как делал, когда она была совсем крохой.

Под звуки колыбельной, которой я несколько лет не слышала, она, к моему удивлению, затихает.

Тут в дом вбегают парамедики. Колин отходит в сторону, уступая им место. Я наблюдаю за тем, как эти люди осматривают мою дочь, и слышу то, что уже готова услышать: давление в норме, зрачки на свет реагируют, кровотечение не останавливается. В конце концов, я уже проходила это. Рука Колина обхватывает мою руку, как перчатка.

– Мы оба поедем с ней в больницу, – говорит он.