Статус: все сложно

Надо бы успокоиться, внять совету мамы про счет до десяти и выбрать то, что еще бы я хотела.

– Слойку с сыром, с ветчиной, капуччино на кокосовом молоке и два эклера. С собой, пожалуйста.

И стоило мне сделать пару глотков наконец-то вкусного кофе и откусить слойку, как мир заиграл новыми красками. Я всегда очень быстро завожусь, но так же быстро остываю.

Когда я готовилась к ужину в нашей с Глебом квартире, то так же психовала. Любое неверное движение – и я теряла себя. Он стоял рядом, улыбался, а потом успокаивал. Брошенные пирожные в стену, выброшенное в мусорку блюдо – Глеб терпел все. Его это веселило. Ему нравилась та Мила, что на грани. И странно, что она то никуда и не делась.

До театра дохожу уже в хорошем настроении. На крыльце вижу девчонок. Они о чем-то весело разговаривают. Машут мне, как только увидели меня. У каждой в руке по такому же стаканчику с кофе, как и у меня. Впрочем, это они мне его и показали. И про круассан рассказали тоже. Что сегодня мне не достался…

– А где твой любимый? – Света указывает на мою пустую руку

– Увели из-под носа.

И мы всем составом заходим в здание. Обсуждаем новую постановку, приезд нового режиссера, у которого есть опыт постановок как классики, так и современных произведений. Сейчас я в своей среде, и мне хорошо. Отвлекает.

Репетиционный зал отличается от сцены. Здесь даже пахнет по-другому. И мне кажется, что только я это замечаю. Здесь воздух более плотный, иногда движения даются сложнее. А на сцене все проще. Там своя атмосфера, напитанная легкостью и волшебством. Летающая пыль, как волшебные маленькие звездочки, придает силы. На репетиции я еще Мила, тренируюсь так, как учили, даже эмоции те, о которых говорят. И только в зрительном зале, когда на тебя смотрят тысячи глаз, хоть ты их и не видишь, но чувствуешь, перевоплощаешься в другого человека. Это все то волшебство.

Миша сегодня странный. Когда танцуешь с человеком какое-то время, начинаешь считывать его состояние по движениям. Он может молчать, а ты понимаешь, что сейчас он нервничает: они неловкие, партнер словно боится коснуться тебя. А бывает, видишь его злость. Тогда касания рваные и жесткие. Ты уже не чувствуешь в партнере опору, и любая поддержка – это работа со своим страхом. Как сегодня.

Миша злой. Причин я не знаю. Мы не настолько близки, чтобы я могла спрашивать. Но если так пойдет дальше, то ему придется поделиться. Выходить так на сцену опасно не только для него, но и для меня. Наши поддержки не такие как в классическом балете. Они выше, сложнее, опаснее. Тут не хватит никакой ниточки, что тянется по позвоночнику вверх, вытягивая тебя. Здесь ты и твое тело в руках другого человека.

– Миша, – первая пауза, – нужно поговорить.

– Не сейчас Мила, – мы жадно пьем большими глотками воду.

– Сейчас, Миша.