Там, где нас нет

Снегу навалило так много, что вдруг показалось – город затих. В этой непривычной, сельской тишине в отдалении двигались тихие машины, вдоль дома неслышно крался здоровенный серый кот, и деревья стояли, не шелохнувшись.

Я узнаю, кто заходил к Сиротину и кто оставил след на ковре, с которым бедолага Коля собирался вместе выйти на пенсию! Я узнаю, что случилось на самом деле вечером в его выстуженном кабинете. Я узнаю, кто из моих сотрудников врет и зачем именно врет, а потом уеду.

Я уеду в Ильинку, в старый, нетопленый, щелястый родительский дом, буду чистить снег, колоть дрова и пить водку, а вы все тут можете делать, что хотите, – горевать из-за увольнения, попивать свой кофеек, жить своей новой жизнью.

Я больше так не хочу. И не буду».

Он вышел за ограду – дом был «охраняемый», из дорогих, только, как обычно в Москве, машины приходилось оставлять на тротуаре, поэтому радиаторы оказывались втиснуты в забор, а задние колеса висели над проезжей частью. Все до единой местные старушки из громадных серых и хмурых сталинских домов, окружавших «точечную элитную застройку», ненавидели и машины, и их хозяев и каждый день писали в управу жалобы, требуя ликвидировать и «застройку», и машины, и хозяев, но ничего не помогало.

В России, как известно, очень мало земли. В России строить негде, и жить негде, и машины ставить негде. Только под носом у старушек.

Волков, извиваясь, пробрался между оградой и радиаторами, утопая по щиколотку в снегу, исхитрившись, открыл дверь, завел двигатель и взял с пола щетку.

Этой щеткой он собирался разгребать сугроб, в который превратилась его машина, как раз до тридцать первого декабря.

Волков даже не знал, откуда начать. Если с крыши, то вся масса снега ухнет ему на ноги, и нужно будет идти переобуваться, а он в квартиру ни за что не вернется! Если с лобового стекла, то потом, для того чтобы расчистить капот, понадобится лопата, а лопаты у него нету. Если с заднего стекла…

– Дяденька, – позвали его откуда-то сзади и снизу. Волков оглянулся и никого не заметил, – дяденька, извините, пожалуйста…

Волков покрутил головой и опять никого не заметил.

– Я здесь, – пояснили очень серьезно, и Волков, кряхтя и придерживая полы куртки, чтобы не обтирать ими автомобильные бока, выбрался на шоссе.

Выбравшись, он обнаружил гнома в шапке с помпоном. Гном стоял в стороне, не приближаясь, и казался очень маленьким.

– Чего тебе? – спросил Волков сердито.

Он терпеть не мог брошенных детей, нищих старух и побирающихся стариков.

Ему казалось, что он виноват перед ними – во всем. Именно он и никто другой.

– Извините, пожалуйста, – сказал гном, тараща глаза, – у вас есть сорок шесть рублей семнадцать копеек?

Волков моргнул.