Таргитай-2. Освобождение

Однако тут же в глубине души пробудился голос разума, и Таргитай попробовал вырваться. Не тут-то было – рука девушки крепко держит за жиденькую бороденку, вырываться больно!

– Отпусти! – проговорил Таргитай, отчетливо понимая, что одна его половина отчаянно желает вырваться. Вторая половина хочет нырнуть в этот прохладный ручей и там любить эту красивую русалку. – Чего…чего тебе надобно?"

"– Отпущу, – произнесла дева красивым высоким голосом, от которого веяло прохладой подземных вод и пещер, – коли отдашь то, чего не знаешь дома…

Ее серые, как лед, глаза приобрели стальной оттенок, Тарх заметил, что там темнеют крохотные зеленые пятнышки, похожие на куски болотной тины.

Кулак сжался крепче, потянул сильнее. У Таргитая от боли едва не вылезли глаза из орбит.

– Ладно, – промолвил он, – забирай! На кой ляд оно мне, ежели не знаю, что это. Да и дома-то нет…

– Смотри у меня, – ответствовала русалка, – ты дал слово…

Хватка разжалась, пальцы отпустили бородку. Русалка улыбнулась чарующей улыбкой. В тот же миг Таргитай сиганул в воду, обхватил сильными руками за плечи, полез целоваться.

Внезапно он охнул, когда что-то тяжелое и скользкое врезалось в пах, несмотря на сопротивление воды. От боли зазвенело в ушах.

Резкий толчок подбросил его в воздух и вышвырнул на поросший травой берег в лесу. Дудошник рухнул на траву, все еще держась за причинное место и поскуливая, как побитая собака. Его окатило целым ушатом брызг. На лице все еще гримаса боли. Он в великом изумлении посмотрел на русалку.

Зеленовласка, словно дразня, приподнялась над водой, демонстрируя маленькие упругие груди с затвердевшими от холодной воды сосками.

Потом со звонким смехом нырнула на глубоководье. Обиженно надув губы, Таргитай смотрел, как человеческая фигура с рыбьим хвостом быстро уплывает прочь. Еще ни одна женщина его прежде не отталкивала. Никогда. Особенно так быстро, сильно и больно.

***Вернувшись к дороге, застал Стефея, справляющего малую нужду у подножия дуба. Дуб тот в десять раз толще и в два раза выше каждой березы, что растут вокруг. Огромный, в несколько обхватов, с обломанными, давно, видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками.

С огромными своими неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он, похожий на старого, сердитого и презрительного урода, стоит между березами. Этот дуб один как будто не хочет подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.

«Весна, и любовь, и счастье! – как будто говорит этот дуб. – И как не надоест вам все один и тот же глупый бессмысленный обман! Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья.