Ты будешь моей

Отец уже собирался меня воспитывать. Мама мотала головой, просила не спорить, а пойти и собрать вещи. Они собирались дать еще один шанс Степе? Меня это повергло в ужас. Да я порог их дома больше не переступлю. Предатели! Когда Емельянов бросился на мою защиту и стал им угрожать, я чуть не разревелась. Как же оказывается хорошо спрятаться за широкую непробиваемую спину.

А потом заговорил папа, и мой мир вновь стал рушиться. Камеры? В нашей со Степой спальне? Макс видел все, что со мной вытворял муж? Посмотрела на Емельянова, умоляла взглядом опровергнуть слова отца.

Скажи, что это гнусная ложь! Скажи, что ничего ты не видел! Ну, скажи уже!

К горлу подступила тошнота, слезы навернулись на глаза. Я не показала никому, как мне плохо. Отключила все чувства и эмоции. Нельзя показывать родителям слабость. Нельзя, растопчут. Заберут с собой. Отдадут мужу.

— Так надо было. — я не стала топить Максима и говорить, что не о чем не знала. Как только родители уедут, я… Я не знаю, что буду делать! Белла еще не вернулась, а идти мне некуда. Степан в больнице, но это не значит, что он не может нанять людей, которые похитят Марка.

— Надо было?! — вспылил отец. — Что ты собираешься доказывать в суде этими записями? Ни стыда, ни совести! Мы тебя так не воспитывали!

— Так, моралисты, ехали бы вы домой. Вам стыдно, что люди узнают, как муж избивал и насиловал вашу дочь, но вам не стыдно, что вы этому потакали и закрывали на все глаза. Пусть хоть убьет, но сор из избы не выноси? Воспитатели хреновы! — Макс был груб, но я его не одергивала и не останавливала. Мне было не до родителей и их чувств. Тем более что им до моих печалей дел никогда не было. Сейчас у меня перед глазами стояли картины, как Степа меня насиловал, а Макс сидел и наблюдал. Зачем? Зачем так? С каким лицом он смотрел? Жалел? Или это его возбуждало? Есть же такие извращенцы! Как же грязно и противно на душе.

— Мы уходим, — поднялась мама. Отец еще посидел несколько секунд. Сверлил меня злым взглядом, я отвернулась к окну, тогда он поднялся и пошел за матерью.

— Я провожу. — слышала в голосе Емельянова раскаяние. А может мне это показалось?

Мне никогда не отмыться от той грязи, что сейчас на меня вылилась. Кто еще это видел? Следователи? Чех и его люди? Как же хотелось куда-нибудь исчезнуть. Так далеко, чтобы никто и никогда нас с Марком не нашел.

Емельянов вернулся в кухню, закрыл дверь и сел за стол. Мне хотелось его чем-нибудь ударить. Такой невозмутимый спокойный, а меня всю трясет. Как он посмел?!

— Присядь, поговорим, — сложил он перед собой руки в замок.

— О чем? О том, как вы сидели и наблюдали?.. — я закрыла лицо. — Понравилось?! Возбуждало вас это зрелище?! — ноги меня не держали. Я упала на кафель и заплакала.