Клин клином

На следующей перемене вся школа знала о скором переводе Лапыгина Ильи. А через урок появилась еще более неприятная подробность, из-за которой Генка принялся бледнеть и потеть от страха. Пыгу оставляют на второй год, то есть зачисляют в класс Кирилла. Вот так резко и абсурдно, посреди четверти. И один бог знает, до какой степени этот чокнутый закошмарил свою школу, раз меры приняли такие радикальные.

На выставку Генка не явился. Девочки сказали, он плакал в туалете. Кирилл извинился за его отсутствие перед организаторами и передал папку с рисунками в нужные руки. В аудитории, где базировался художественный кружок, находилось от силы человек девять, плюс Кирилл, плюс преподаватель, плюс две гипсовые статуи каких-то греков.

Вокруг пахло жидкой известкой, было невыносимо скучно и неинтересно, но от старосты требовалось посещение подобных мероприятий.

На стенах висело множество показательных картин, куча аппликаций из лоскутов и даже парочка мозаик, кажется из битой керамики. Одна серия работ, выполненная в карандашной технике, зацепила живой динамикой. Кирилл долго смотрел на то, как люди на листах словно взаправду шевелились, кто-то махал руками, кто-то бежал за мячом, кто-то смеялся, а чьи-то волосы и одежду трепал ветер.

Работы шли одна за другой, а в уголках неизменно значились две буквы: К. М.

Кирилл никогда бы не догадался, чьи это инициалы, если бы Мурат сам не подошел поздороваться. Он смущенно протянул плотный зернистый лист, где Кирилл узнал себя, расслабленно стоящего у стены. Мурат улыбался, словно все то время, пока они не виделись, он скучал и ждал повода вновь поговорить. Кирилл смотрел на лист в руке и думал о всех тех словах любви, что копились на его шкафчике и копятся сейчас, думал о том, что больше не видит в них ни ценности, ни смысла.

Потому что его еще никто не рисовал, и Мурат стал первым. Он вспомнил, как хорошо им было на крыше, когда от жары приходилось снимать пиджаки и выправлять рубашки из брюк, как трепетно проходили встречи на поле под холодным небом.

Его внезапно озарило. Мурат чертовски хорошо рисовал, и даже искушенным быть не надо, чтоб понять – Генка со своей мазней и рядом не стоял. Будь Кирилл внимателен с самого начала, это открытие не стукнуло бы по затылку так болезненно.

Кирилл как одержимый рассматривал себя, изображенного чем-то грифельным и черным. Мурату нравились этот восторг и внимание к своему творчеству, а Кириллу нравился тот факт, что Мурат талантливее всех прочих рисовак из кружка, вместе взятых. Внутренний голос важно выкрикивал несуществующей аудитории: «Эй, вы, неудачники! Смотрите сюда – эти работы нарисовал мой друг. Мой. Уяснили?»

Мурат обнял его с искренней радостью, спросил, как дела, все-таки давно не виделись.