Ты теперь моя

 — Говорит, к тебе дозвониться не может.

— Передай, что я сплю.

Саульский это наверняка сам слышит. Парень отказывается еще и повторять мои слова.

— Так не спишь же.

Покрывается густым румянцем, качает головой и настойчиво тычет телефон:

— Не накаляй, госпожа.

— У тебя совета забыла спросить. Выйди вон, Костик. У меня сейчас процедуры будут, — именно в этот момент в палату входит медсестра и просит прийти в процедурную на укол. — Что застыл? Выйди, говорю!

Костя окидывает меня острым, как бритва, взглядом. Шумно выдыхает и, поднося к уху телефон, на пути к двери докладывает Саульскому:

— Не желает панночка разговаривать.

Нет. Нормально, вроде бы…

Голос режет недовольством, но дверь прикрывает на удивление тихо.

— Юля, Юля, — неодобрительно прицокивает языком Тоня, едва остаемся одни. — Нельзя так! Зачем ты злишь его еще больше?

— Никого я не злю. Сказать мне нечего. Молчать в трубку, что ли?

— Послушала бы хоть, что он хотел, — не унимается няня. — Может, важное что… Может, одумался… Сожалеет…

— Слабо верится, — чувствую, как боль в груди вновь усиливается. На глаза слезы наворачиваются.

 — Ты бы видела, как он смотрел утром… Объяснить не могу… Словно зверь."

"— Даже зверь свое дитя любит. Это природа. Дойдет и до Романа Викторовича, — говорит Тоня с уверенностью, которую я, в отличие от нее, не ощущаю.

Но все же… Дрожа губами, рвано перевожу дыхание.

— Твои бы слова, Тонечка… да Богу в уши…

Глава 40

Вот она — гильза от пули навылет,

Карта, которую нечем покрыть.

© Сплин «Бог устал нас любить»

Сауль

Моя мать умерла в родах.

Это все, что я знаю о процессе деторождения. Такой ценой никакие дети мне нахрен не сдались!

На протяжении всего дня Юля не принимает от меня ни одного звонка.

И Костю посылает, если через него пытаюсь связаться. Что за женщина? Я, блядь, думать ни о чем, кроме нее не могу. Мыслями там с ней остался. И уехал отнюдь не потому, что мне работать нужно. Юля давно на порядок выше. Выше всего, что у меня есть. Уехал, чтобы остыть, переварить информацию, не сказать лишнего, дать ей успокоиться.

С тех самых пор, как начался этот день, каждая его минута — действие непонятного мне часового механизма. То, что я никак не могу контролировать.

А мне хочется. Пульс ей замерять, отслеживать сердцебиение, следить за дыханием, настроением, аппетитом, температурой… В идеале, конечно, как можно скорее все это из нее убрать.

Мысль о том, что процесс разрушения может начаться в любую секунду, пугает, блядь, меня, здоровенного бугая, до чертиков. Час проходит, два, три… Я понимаю, что не могу поймать баланс. Только сильнее раскачивает.

Оставляю все на Семена и еду в больницу, с намерением застать врача и поговорить с ней наедине.