Ты теперь моя

Как всегда, при виде сына, в груди горячим теплом разливается безграничная материнская любовь. Это яркое напоминание того, что никого важнее него у меня нет. И, вероятно, не будет уже никогда.

Снимаю халат и забираюсь под одеяло. Долго смотрю на мирно посапывающего малыша. Вот бывает же так, что природа, забывая о материнском наборе хромосом, щедро повторяет исключительно отцовские. Точнее сделать просто невозможно. Однако меня это непонятным образом восхищает и радует.

Я — никудышная мать. Меня перманентно преследует ощущение, что я все делаю неправильно.

Богдан даже к своей кроватке не приучен. Спит только со мной. Да и в остальном… Все мне кажется, что я недостаточно хорошо о нем забочусь. Больше всего на свете я боюсь, что недодам ему любви и не смогу обеспечить полноценную родительскую опеку и заботу.

Я очень стараюсь, честное слово. С самого начала, я очень-очень стараюсь. Из-за этого нахожусь в постоянном напряжении и сама понимаю, что так не должно быть, но по-другому у меня просто не получается.

Закрываю глаза, но, невзирая на накопившуюся усталость, сон не идет.

Саульский, черт возьми…

В груди разгорается волнение другого рода.

Чем тушить? Сердце абсолютно бесконтрольно начинает стучать с такой силой, что кажется, вот-вот произойдет деформация грудной клетки.

Не думать. Не думать. Не думать!

После встречи в кафе прошло два дня. Все это время Саульский никаким образом не дает о себе знать. Неужели все же отпустил?

Боже, почему я продолжаю об этом думать? Так и должно быть. Это правильно."

"Неужели настолько не хотел ребенка, что едва услышав о нем, потерял ко мне вспыхнувший интерес?

То самое сумасшедшее сердце разбивает боль и обида.

С момента, когда я, пройдя в одиночку двадцать восемь часов нестабильной и мучительной родовой деятельности, впервые взяла на руки своего сына, это чувство приумножилось. Мне больно и обидно за себя. Но за своего ребенка — в стократ сильнее. Это невозможно подавить и отпустить. Невозможно. Это обессиливает и в то же время держит в непрерывном тонусе.

Что делать? Что? Что?

Стремлюсь перекрыть. Я рву свое сердце на кусочки и штопаю его вширь, чтобы хватило накрыть нас двоих.

Как долго у меня будет получаться?

Как ребенок одного родителя, все же должна признать, что случались моменты, когда я чувствовала себя обделенной.

Перед другими. Особенно, если кто-то удумывал меня жалеть, дескать, у всех полные семьи, а у бедняжки только отец.

У Боди наоборот.

В Японии мы из-за особенностей внешности выделялись. Здесь, вроде как, никому до нас нет дела. Надолго ли?

Видит ли меня сейчас папа? Что думает обо мне?

Если отмотать к тому времени, когда он был жив, настоящее на прошлое не налезает.