Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Руки мои почернели от жира и грязи, каждое движение оставляло на лице черную полосу.

Закончив работу, я крикнула Шону, что все готово. Он подошел сзади и поднял свою маску сварщика. Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке:

– Наш Ниггер вернулся!

Летом мы с Шоном работали на Ножницах. Жарким днем я то и дело вытирала лицо, и к ужину мой нос и щеки стали совершенно черными. Тогда Шон впервые назвал меня Ниггером. Слово было необычным, но довольно знакомым. Я слышала, как его произносил отец, поэтому смысл был мне ясен. Но другого смысла этого слова я не знала. В своей жизни я видела только одну чернокожую – маленькую девочку, приемную дочь семьи из нашего прихода.

Брат явно имел в виду не ее.

Шон все лето называл меня Ниггером: «Ниггер, сбегай принеси гвозди!» или «Пора обедать, Ниггер!». И у меня не было времени задуматься.

Но потом мир перевернулся. Я поступила в университет и записалась на лекции по американской истории. Широко распахнув глаза, слушала профессора Ричарда Кимбелла. Своим глубоким, низким голосом он рассказывал о рабстве. Я кое-что знала: отец говорил о рабстве, о том же я читала в любимой книге отца о становлении Америки.

Читала, что в колониальные времена рабы были счастливее и свободнее своих хозяев, потому что на хозяевах лежал тяжкий груз заботы о рабах. И это казалось мне правильным и разумным.

В начале лекции доктор Кимбелл показал нам рисунок рынка рабов. Экран в аудитории был большой, как в кинотеатре. На рисунке царил хаос. Я увидела обнаженных и полуобнаженных женщин, скованных цепями. Вокруг них бродили мужчины. Проектор щелкнул. Следующая картинка оказалась черно-белой фотографией, помутневшей от времени.

Эта поблекшая, передержанная фотография была культовой. На ней был изображен сидящий мужчина, спину которого покрывали грубые, перекрещивающиеся шрамы. После того, что сделали с этим человеком, его плоть уже не была плотью."

"В последующие недели я увидела еще много фотографий. О Великой депрессии я знала и раньше, когда играла Энни, но фотографии мужчин в шляпах и плащах, выстроившихся в длинную очередь за миской супа, меня поразили. Когда доктор Кимбелл рассказывал о Второй мировой войне, на экране появились ряды истребителей и снимки разбомбленных городов.

Лица сменяли друг друга – Рузвельт, Гитлер, Сталин. А затем Вторая мировая война погасла вместе со светом проектора.

Когда я вошла в аудиторию в следующий раз, на экране появились новые лица, и они были черными. Со времен лекций о рабстве черных лиц на нашем экране не было (по крайней мере, насколько я помню). Я забыла о них. Эти другие американцы были мне чужды. Я не пыталась представить, как кончилось рабство: разумеется, все услышали зов справедливости, и проблема была решена.