Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Так я думала, пока доктор Кимбелл не начал лекцию о движении за гражданские права. На экране появилась дата: 1963 год. Я подумала, что это ошибка. Манифест об освобождении рабов был принят в 1863 году. Поверить не могла, что спустя сто лет проблема все еще существовала, и решила, что это опечатка. Я записала дату в конспект и поставила возле нее вопросительный знак. Но когда на экране появились фотографии, мне стало ясно, что профессор не ошибся. Снимки были черно-белыми, но совершенно современными – четкими, глубокими. Это не были картинки из другой эпохи. В них царило движение.

Марши. Полиция. Пожарные направляют шланги на молодых людей.

Доктор Кимбелл называл имена, которых я никогда не слышала. Начал он с Розы Паркс. На снимке полицейский прижимал пальцы женщины к чернильной подушечке. Доктор Кимбелл сказал, что это из-за места в автобусе. Я так поняла, что она украла сиденье, хотя это показалось мне очень странным.

Эта фотография сменилась другой: чернокожий юноша в белой рубашке и шляпе с круглыми полями. Его историю я не слышала. Все еще думала о Розе Паркс и о том, как кто-то может украсть автобусное сиденье.

А потом на экране появился труп. Я услышала, как доктор Кимбелл сказал: «Они достали его тело из реки».

Под снимком была дата: 1955 год. Я подумала, что маме в 1955 году было четыре года. И это осознание сократило дистанцию между мной и Эмметом Тиллом. Наша близость измерялась жизнью людей, которых я знала. На сей раз точкой отсчета были не глобальные исторические или геологические сдвиги – падение цивилизаций, разрушение гор, а складки человеческой плоти. Морщинки на лице моей матери.

Следом прозвучало еще одно имя.

Мартин Лютер Кинг-младший. Прошло несколько минут, прежде чем я поняла, что доктор Кимбелл говорит совсем о другом, не известном мне Мартине Лютере. Еще несколько минут ушло на то, чтобы связать имя с фотографией на экране – темнокожий мужчина стоял перед беломраморным храмом в окружении огромной толпы. Понять, кем он был и к чему призывал, я смогла лишь тогда, когда профессор сказал, что его убили. Я все еще была настолько невежественна, что это меня удивило.

– Наш Ниггер вернулся!

Не знаю, что Шон увидел на моем лице – шок, гнев или пустоту.

Но что бы там ни было, ему это понравилось. Он нащупал больное место, почувствовал мою уязвимость. Поздно было изображать безразличие.

– Не называй меня так, – сказала я. – Ты не знаешь, что это значит.

– Конечно, знаю, – отмахнулся он. – У тебя вся рожа черная, как у ниггера!

И весь этот день – и все лето – я была Ниггером. Тысячу раз прежде я не обращала на это внимания. Мне даже было смешно. Я считала Шона таким умным. Теперь же мне хотелось ударить его. Или усадить за книгу по истории.