Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Вскоре стало ясно, что вся наша жизнь превратилась в ожидание – ожидание кормления, ожидание смены повязок. Ожидание понимания того, что осталось от нашего отца.

Было трудно представить такого сильного, гордого, крепкого человека, как наш отец, калекой на всю жизнь. Я не знала, как он смирится с тем, что маме придется резать ему еду. Сможет ли он быть счастлив, если не удержит в руках молотка? Слишком многое было потеряно.

Но вместе с печалью в моей жизни появилась надежда. Отец всегда был человеком жестким: он все знал лучше всех. Его не интересовало то, что мог сказать кто-то другой.

Мы слушали его, а не наоборот. Когда он не говорил сам, то требовал полной тишины.

Взрыв превратил отца из проповедника в наблюдателя. Из-за постоянной боли в сильно обожженном горле говорить ему было тудно. И он наблюдал. Он слушал. Он лежал – час за часом, день за днем – и наблюдал за окружающим миром, не раскрывая рта.

Через несколько недель отец, который пару лет назад без ошибки не мог назвать мой возраст, узнал все о моей учебе, бойфренде и летней работе. Я ничего ему не рассказывала, но он слушал мою болтовню с Одри, пока мы меняли его повязки, и все запоминал.

– Я хочу больше узнать об учебе, – проскрипел он как-то утром ближе к осени. – Это очень интересно."

"И это стало новым началом.

Когда Шон и Эмили объявили о помолвке, отец все еще был прикован к постели. Это произошло во время ужина, когда вся семья собралась за кухонным столом. Шон объявил, что собирается жениться на Эмили. Все замолчали, только вилки стучали по тарелкам. Мама спросила, серьезно ли он говорит. Шон ответил, что пошутил, что надеется найти кого-то получше, прежде чем на такое решиться.

Эмили сидела рядом с ним. На лице ее я заметила натянутую улыбку.

В ту ночь я не спала. Постоянно проверяла засов на двери. Настоящее казалось таким хрупким. Казалось, стоит мне закрыть глаза, и я снова стану пятнадцатилетней.

Утром Шон сказал, что они с Эмили хотят совершить конную прогулку к озеру Блумингтон – двадцать пять миль от нашего дома. Я удивила всех, сказав, что тоже хочу поехать. Представляя долгие часы рядом с Шоном, я не могла не испытывать тревоги, но постаралась подавить эти чувства.

Мне нужно было это сделать.

Пятьдесят миль верхом – все равно что пятьсот, особенно если твое тело больше привыкло к стулу, чем к седлу. Когда мы добрались до озера, Шон и Эмили спрыгнули с лошадей и стали устраивать лагерь. Я смогла лишь снять с Аполлона седло и рухнула на поваленное дерево. Смотрела, как Эмили ставит палатку, где мы с ней должны были ночевать. Эмили была высокой, немыслимо худой, с длинными прямыми волосами, настолько светлыми, что они напоминали серебро.