Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Письмо Эрин стало спасательным тросом, связывающим меня с реальностью. За него я могла уцепиться, когда голова у меня начинала кружиться. Но потом я решила, что она может быть такой же безумной, как и я. Она была больной, как и я. Я себя в этом убедила. Как я могу верить ее словам, после того, через что ей пришлось пройти? Я не могла верить этой женщине, потому что по себе знала, как сильны ее психологические травмы. И я продолжала искать доказательства из других источников.

Я получила их через четыре года, совершенно случайно.

По работе я приехала в Юту и встретила там молодого человека, который, услышав мою фамилию, нахмурился.

– Вестовер, – повторил он. – Вы имеете какое-то отношение к Шону?

– Это мой брат.

– Когда я видел вашего брата в последний раз, – сказал он, словно выплюнув слово «брат», – он сжимал руками шею моей двоюродной сестры и бил ее головой о кирпичную стену. Он убил бы ее, если бы дед не подоспел на помощь.

Все разрешилось. Свидетель. Беспристрастный свидетель. Но когда я это узнала, мне уже не нужны были доказательства. Сомнения в себе прошли давным-давно. Нет, конечно, я не доверяю своей памяти безоговорочно, но верю ей так же, как памяти других людей, и больше, чем воспоминаниям некоторых.

Но на это ушли годы.

36. Четыре длинных вращающихся руки

Солнечным сентябрьским днем я тащила свой чемодан через Гарвардский двор. Колониальная архитектура казалась мне чужой и весьма скромной в сравнении с готическими шпилями Кембриджа. Центральная библиотека Виденера была просто огромной – я никогда таких не видела. На несколько минут я забыла весь прошлый год и пораженно любовалась ею.

Комната моя располагалась в общежитии старшекурсников рядом с юридическим факультетом. Она оказалась маленькой и неуютной. В ней было темно, сыро, холодно. Стены пепельного цвета и холодная плитка цвета свинца. Я старалась проводить в ней как можно меньше времени. Гарвард стал для меня новым началом, и я была твердо намерена воспользоваться этой возможностью. Я записалась на все курсы, какие только смогла втиснуть в свое расписание, – от германского идеализма и истории секуляризма до этики и юриспруденции. Каждую неделю я занималась французским и даже начала учиться вязать. Старшекурсники могли бесплатно посещать уроки рисунка. Я никогда в жизни не рисовала, но и на эти занятия тоже записалась."

"Я начала читать – Юм, Руссо, Смит, Годвин, Уолстонкрафт и Милль. Я с головой ушла в их мир, в те проблемы, которые они пытались решить. Их представления о семье стали для меня навязчивой идеей: человек должен думать о том, как особые обязательства перед родом сочетаются с обязательствами перед обществом в целом.