Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Он увидел проклятую женщину, я же – несчастного старика, в буквальном смысле слова изуродованного собственными убеждениями. И все же торжествующего. Я вспомнила слова Санчо Пансы: «Странствующий рыцарь – это тот, кого бьют, но кто все равно считает себя императором».

Когда я вспоминаю тот день сейчас, образ расплывается. Я вижу страстного рыцаря на боевом коне, несущегося в воображаемую битву, поражающего тени и исчезающего в дымке. Челюсть его на месте, спина выпрямлена. Глаза его горят убежденностью. Из них сыплются искры, которые сгорают, достигнув земли. Мама смотрит на меня с недоверием, но когда отец обращает свой взор на нее, они становятся единым целым и оба несутся сражаться с мельницами.

Я подошла к храму и приложила ладонь к стене. Я закрыла глаза и попыталась поверить, что этот простой поступок сотворит чудо, о котором молились родители. Мне нужно всего лишь прикоснуться к реликвии, и сила Всемогущего сотворит чудо. Но я ничего не почувствовала. Только холодный камень под ладонью.

Я вернулась к машине.

– Поехали, – сказала я.

Когда жизнь становится безумной, как определить, что такое безумие?

В последующие дни я писала эту фразу повсюду, бессознательно, упорно. Я находила ее в прочитанных книгах, в конспектах лекций, на полях своего дневника. Она стала моей мантрой. Я хотела поверить в нее – поверить, что нет разницы между тем, что я считаю правдой, а что ложью. Я хотела убедить себя, что есть некое достоинство в том, что я собиралась сделать. А я хотела отказаться от собственного восприятия плохого и хорошего, от своего представления о реальности и здравом рассудке. Только бы заслужить любовь родителей. Я верила, что ради них смогу облечься в доспехи и поразить великанов, даже если сама вижу только ветряные мельницы.

Мы с отцом смотрели на храм. Он видел Бога, я – гранит.

Мы вошли в Священную рощу. Я пошла вперед и нашла уютную скамью под деревьями. Лес был очень красив и пропитан историей. Вот почему мои предки приехали в Америку. Хрустнула ветка, появились родители. Они сели по обе стороны от меня.

Отец говорил два часа. Он свидетельствовал, что видел ангелов и демонов. Он видел физическое воплощение зла, и ему, как пророкам древности, являлся Иисус Христос – как Джозефу Смиту в этой роще. Вера его больше не была простой верой, она стала идеальным знанием.

– Ты одержима Люцифером, – шептал он, вцепившись в мое плечо. – Я почувствовал это, как только вошел в твою комнату.

Я вспомнила свою комнату в общежитии – мрачные стены, холодный кафель, но в то же время и подсолнухи, присланные Дрю, и настенный коврик, который мой друг из Зимбабве привез из своей деревни.

Мама молчала. Она немигающим взглядом уставилась в землю и поджала губы. Отец ожидал моей реакции.