Удар «Молнии»

— Минное-то оно минное, а что жрать станем? Если не пахать?

И снова ушел работать. Через полчаса, где был трактор, вздыбился грязно-огненный столб и пахать стало некому.

Этим же утром стал умирать Тучков. Не хотел даже водки…

— Погоди, как же ты умрешь? — снова взялся уговаривать дед Мазай. — А дочь моя, Катя? Кто же повезет ее в Питер, мост с конями показать?

— Найдется ей князь, — проговорил Тучков. — Свозит…

— Я ее замуж отдам за тебя, только не умирай!

— Отдашь?

— Отдам! Вот тебе рука! Он потискал руку генерала — отпустил…

— Дед… На самом деле я ведь не князь, а так…

— Что — так?

— Да так… Даже не дворянин.

Просто однофамилец.

— Подумаешь! Да ты зато воин! Отдам!

— Все, Дед, молчи! — Он сам схватил руку. — Ни слова… А то передумаешь… Я с этим и уйду. Сейчас… Вот и все!

В щелке его глаза на миг вспыхнул свет и медленно угас.

Князя определили в пластиковую «малямбу», в которой Головеров принес водку, обвязали веревками, чтобы сильно не раздувало, и положили в стальной саркофаг бронемашины. Там его и отпел Капеллан — в тишине, чтобы не мешали молиться о княжеской душе, в замкнутом пространстве, чтобы ветер не тушил свечу…

А на военной дороге, расхристанной и залитой грязевым вулканом, начался очередной бег — тех, кто вчера еще ехал на броне, смеялся, пил пиво из банок, похожих на ручные гранаты, и уж никак не собирался бежать и умирать.

Но бежали, отстреливались, сея в пахоту пустые гильзы, белели бинтами изрешеченные кузова грузовиков, дымились остатки брони, а в спины бегущим со злым, безрассудным азартом били из всех видов оружия. И счастлив был тот мертвый, кого сметало с асфальта в бегущий по обе стороны поток; они тонули в земле, как в могиле, и даже хоронить было не нужно.

Кого же не сносило, те тоже уходили в землю, только в виде грязи, поскольку их размолачивало, растирало в жерновах гусениц и мешало с землей, превращая в краску. Иногда танкисты останавливались, выковыривали, выколачивали кости из траков и ехали дальше.

Бойцы «Молнии» на своем островке все еще пели про сорок тысяч лошадей и про атамана, с которым никогда не приходится тужить."

"Глеб Головеров попел вместе со всеми и, когда закончился бег на дороге войны, снова стал куда-то собираться.

Ходил и клянчил у «зайцев» то гранатомет, то автомат старого образца под патрон сорок третьего года, то гранаты к подствольнику и прочие боеприпасы. Вооружился, экипировался под завязку и стал перед бегущим потоком.

— Куда ты опять, Глеб? — спросил дед Мазай.

— Пойду, — сказал он. — Что делать?

— Не ходи, утонешь. Смотри, как глубоко… — Да я в этой грязи поплавал, не утону. — Извини, Глеб, — покаялся генерал. — Получилось-то, я твою добычу отпустил.