В оковах Шейха

И он повернулся и посмотрел на нее глазами, которые были темными пустыми дырами, и она пожалела о своих словах еще до того, как он заговорил.

— Ты действительно думаешь, что я стал бы шутить по поводу таких вещей? Нет, я никогда не знал, что он был жив все это время, пока меня не вызвали на встречу в Сиднее, где мне сказали, что он на самом деле был жив в течение тридцати лет, которые я считал его мертвым, только для того, чтобы погибнуть в автокатастрофе за несколько недель до этого. И не только это, потому что теперь я был гордым опекуном его двухмесячного ребенка. Что бы ты почувствовала, узнав все это?

Под тяжестью его пустых глаз она все увидела.

Измотанный. Опустошенный. Злой. И у нее перехватило дыхание. Он был разбит и зол в ту ночь, когда они встретились, потому что в тот день он узнал правду. Боже, у него были веские причины. Неудивительно, что он не воспринимал Атию, ребёнка своего отца, который бросил его три десятилетия назад.

Она смотрела на поверхность воды и рябь, которая искрилась под жарким солнцем.

— Зачем мужчине так поступать со своим ребенком?

Рашид смахнул насекомое на ногах.

— Очевидно, он защищал меня, — сказал он. — Защищал нас обоих. — И он рассказал ей о том, как его отца выбрали преемником эмира, о заговоре с целью избавиться от отца и ребенка, а также о последовавшем за этим изгнании и разлуке.

— И он ни разу не связался с тобой за все это время.

— Нет.

— Значит, тебя воспитывали незнакомые люди?

Он откинулся на локти.

— Мои домашние были моими опекунами. Хорошая пара, я полагаю, но я никогда не чувствовал себя своим. Я никогда не был частью их семьи, даже в качестве ответственности.

Это так много объясняет о человеке, которым он стал. Неудивительно, что он чувствует себя так плохо подготовленным для ухода за ребенком.

— Какой трудный, холодный путь взросления.

— Думаю, это было не так уж плохо. То, чего мне, возможно, не хватало в любви, они восполняли привитием дисциплины. Я был идеальным учеником в классе или на поле.

Дисциплина и только, но нет любви, никакого тепла. Её сердце отчаянно потянулось к маленькому мальчику, который вырос один, а теперь неожиданно взвалил на свои плечи всю тяжесть страны.

— Как думаешь, ты останешься? Станешь новым эмиром?

Рашид вздохнул.

— Я не уверен, — честно признался он. — Мой отец предпочел не говорить мне ничего из этого, я думаю, что, в конце концов, он ценил свою свободу, и он не собирался заставлять меня играть роль, которую, как он знал, сам избежал. Либо так, либо он решил, что одного покушения на мою жизнь достаточно.

— Это опасно? — Спросила Тора."

"— Карим говорит, что нет. Очевидно, чем дольше правил Малик, тем большим шутом он становился, заинтересованный только в удовлетворении своих собственных аппетитов.