Вдовья трава (СИ)

Вместе с абикой они усаживались за стол, и, отхлёбывая из пиал чай, белёный молоком, читали эти нехитрые, немудрёные послания, в которых Айнур писал, как он сильно соскучился, и что нет мочи его дождаться лета, и спрашивал как там его абика, жива ли здорова, да велел передавать привет от него полосатому коту Бэхету (что означало Счастье) и псу Василу (что значило Верный товарищ). Абика улыбалась, читая, теребила нитку янтарных бус на шее, кивала, мысленно отвечая внуку. А после ухода почтальонки, садилась писать ответное письмо, нацепив на нос очки и включив большую лампу над круглым столом, покрытом красной бархатной скатертью с бахромой, и когда писала, то шептала беззвучно губами, чтобы не сделать ошибку. Но ошибки всё равно получались, только Айнур их не замечал. Разве можно видеть какие-то маленькие оплошности в большой любви?

– И-и, балакаем! – так начиналась почти каждая абикина фраза, обращённая к внуку.

Так же называла она и всех соседских ребятишек, и татар, и русских, и других национальностей, что жили в мире и дружбе в их деревне. «Балам» – все для неё были родные дети, всех она гладила шершавой ладошкой по волосам и доставала из кармана халата карамельку, а то выходила к воротам, где шумной стайкой щебетали девчонки да мальчишки, устроившиеся играть на брёвнах, и угощала всех горячим элешем или кыстыбыем, только что из печи."

"Заканчивался день, укатывался солнечным шаром за гору, что возвышалась за деревней, опускались на домишки сумерки. Напарившись в бане и посидев на передышке у ворот, Айнур с абикой шли пить чай перед тем, как укладываться в кровать. Чай абика любила с молоком и непременно горячий, такой, чтобы пить обжигаясь, прихлёбывая из расписного блюдца, и закусывая кусочком сахара, который абика колола сама щипчиками. Айнур тоже пил чай из блюдца, причём пил он так только у абики, и потому этот ритуал был особенно дорог ему. В открытое окно, занавешенное сеткой от мошкары, бились ночные мотыльки, летящие на свет, а на душе было так тихо и хорошо. Чувство радости и удовлетворения от проделанной работы, чистота тела после бани, абийкины рассказы на скамейке в сумерках – всё сливалось в одну большую добрую сказку, и Айнур молчал, не желая нарушать этой идиллии. Иногда абика начинала петь грустные и протяжные татарские песни, и тогда она прикрывала глаза, а по морщинистым щекам её стекали слёзы. Айнур подсаживался к бабушке, обнимал её крепко, прижимался к ней, и гладил её натруженные ладони. И тогда абика улыбалась сквозь слёзы, и говорила своё: «И-и-и, балакаем», и они молча сидели так, говоря друг с другом без слов.