Воин-Врач III

Я — последний камень на твоей дороге!"

"Это было невыносимо. В подземной темнице враз стало очень тесно и жарко, будто в неё набилось одновременно слишком много людей. Или не людей. Выл и рвался в путах на столе Полоз. Царапал ногтями лицо Всеволод, словно собираясь самому себе вырвать глаза, чтобы не видеть того, как полыхал синевой единственный зрячий глаз великого волхва.

Поднявшись с лавки, великий князь киевский опустился на одно колено. Почти одновременно с ним то же самое движение повторили воевода Рысь и Вар с Немым, отошедшие от вывшего сквозь искусанные ладони переяславского князя. На оба колена рухнул Святослав, склонив голову. И, добив окончательно, опустился на одно патриарх Всея Руси отец Иван.

— Вина твоя доказана. Бог твой от тебя отступился, как и ты от Него, предав не единожды. Великий и всеблагой Триглав, что видит на три стороны разом, отказался глядеть на тебя. Нет тебя в мире живых. Не коснётся тебя Хорс лучами, не станет греть жилы твои кровь-руда текучая.

Всеволод завизжал хрипло, обхватив себя руками, трясясь, будто и в самом деле могильный холод растёкся волной по его венам.

— Не тронуть тебя ни единому из восьми ветров, Стрибожьих внуков, не наполнить грудь твою свежим духом-воздухом.

Визг оборвался, словно выбили из-под ног предателя чурбак, и рухнул он вниз с пеньковой петлёй на шее. Набухли страшно жилы на шее и лице, в вытаращенных в невыразимом ужасе глазах лопались сосуды. Так, что это было видно. И очень страшно. Кровавые слёзы потекли по его щекам.

— Не видать тебе посмертья честного, не сидеть за одним столом да со пращурами, не расти на земле твоему семени. Ты возьми-возьми, Похвист-батюшка, душу чёрную, непотребную, да снеси её с верху до низу, с Солнца ясного в вековечный мрак, в стужу лютую, Темновитову!

Слова Буривоя, метавшиеся в каморке раскатами грома, будто вбивали Всеволода в земляной пол. Трясся и выл на столе Пахом Полоз. Распахнул руки великий волхв и ударил оземь правой ногой, ставя точку. И в проклятии своём, и в жизни предпоследнего сына Ярославова.

— Да будет слово моё крепко, как бел-горюч камень Алатырь!

Тишина навалилась на всех ощутимо, тяжко, до темноты в глазах и звона в ушах. То, что здесь и сейчас только что, на наших глазах и в нашем присутствии через Буривоя творили волю свою сами Боги, не вызывало сомнений даже у меня, пришельца из далёкого диалектически-материалистического будущего. Это было невозможно, невероятно, неописуемо. Но это было, и каждый из нас был тому живым свидетелем. Кроме Всеволода. Который был уже вещественным доказательством.

— Ладомирова школа, — проворчал отец Иван, поднимаясь тяжело, опираясь на поданную волхвом руку. — Силён был дед, вечная ему память. Как-то раз вождя данов на моих глазах так упокоил.