Все по-настоящему

Я знаю, что смерть неизбежна. Я знаю, что сделала все, чтобы ее отсрочить. Но я не могу… хоть убей, не могу не переживать, когда моих стараний оказывается недостаточно. Когда я проигрываю костлявой старухе с косой при самых высоких ставках…

Слез нет. И нет сил… Только жжет в глазах и за грудиной. Я зажмуриваюсь. Убеждаю себя, что завтра будет лучше. Да, наверное, будет! Но как пережить эту ночь?

— Эй! Тат… Все нормально?

Молчу. Кажется, начни я говорить — уже ничто меня не остановит.

— Ну, что такое? Иди ко мне…

Клим обходит кровать, забирается с другой стороны. Ложится высоко на подушки и подтягивает меня к себе на колени.

— Там гости, — пищу незнакомым голосом.

— Ничего. Не маленькие. Разберутся.

Качаю головой, но так же упрямо прячу лицо в ладонях. А он молчит. Видимо, просто не знает, что делать с женщиной в истерике. Вряд ли кто-то из его бывших их себе позволял.

— Я сейчас… сейчас немного отойду… И все опять станет нормально. Правда.

— Что станет? Когда станет? Ты можешь мне объяснить, что с тобой? Я не смогу тебе помочь, пока не узнаю, что случилось!

В голосе Клима проскальзывают нотки раздражения. Но даже в таком состоянии я понимаю, что злится он не на меня, а на собственную беспомощность. Я так хорошо его знаю, господи! Это даже как-то противоестественно. Заставляю себя подняться с его колен. Сажусь, поджав под себя ноги, и, обхватив предплечья руками, шепчу:

— Я потеряла пациента. Маленького красивого мальчика… Я его потеряла.

— О, черт… Тата… Иди ко мне!

Не хочу, чтобы он меня жалел. Хотя… кому я вру? Хочу! Очень даже… побыть, для разнообразия, слабой.

— Нет, ты не думай. Я в порядке…

— Да я уж вижу, в каком ты порядке!

Будто не слыша его, продолжаю:

— Сейчас, только отойду… Мне нужно немного времени, и все будет хорошо. Сашка с Кирой торт принесли… я порежу!

— Сядь! — рявкает Клим и, в противовес собственным интонациям, необычно нежно, в который раз за этот вечер, вновь обхватывает меня за плечи. Поднимаю ресницы, ловлю его взгляд и тут же отвожу глаза. Туман вокруг такой плотный, что никто не увидит моей слабости. Да, никто не увидит… С ресниц срывается одна крупная капля. Стряхиваю ее пальцами. Клим сглатывает. Наверное, никто из его бывших при нем не ревел. Он выглядит таким потерянным, что невольно я начинаю смеяться. Понимаю, как дико это выглядит со стороны. Я же реву белугой. Реву и смеюсь… Безумное зрелище. И вот тогда, очевидно, чтобы это все прекратить, или… я не знаю, по какой-то другой, одному Климу известной причине, он меня и целует. Впервые целует по-настоящему. Голодно. Жадно. Не оставляя мне вариантов и путей для отступления. Врывается в рот языком, прикусывает губы, бесцеремонно сжимает в чашах рук мои ягодицы.