Все по-настоящему

Возвращаюсь в спальню, удерживая по чашке в обеих руках. Толкаю задницей дверь и вот так, спиной, захожу в комнату.

— Привет…

Оборачиваюсь. Татка уже проснулась. И даже успела одеться. Не знаю, что испытываю по этому поводу. Я бы с радостью на нее полюбовался еще чуть-чуть, каких бы мучений это не стоило моему младшему другу.

— Доброе утро. Черный с молоком, без сахара? — протягиваю Татке чашку. Она слабо улыбается. Кивает мне и отводит взгляд.

— Спасибо. Знаешь, я… Наверное, я должна извиниться за вчерашнее.

— Ну-у-у, если хочешь меня обидеть, почему бы и нет?

— Я сорвалась… Набросилась на тебя…

— А я же так сопротивлялся!

Татка резко вскидывается. Поднимает на меня взгляд, замирает, пристально вглядываясь мне в глаза, а потом смеется и как-то так плавненько перетекает мне прямо в руки. Я осторожно составляю чашки на тумбу и глажу ее по мягким спутанным волосам.

— Спасибо тебе.

— Обращайтесь!

Татка всхлипывает и трясет головой. Маленькие руки сильнее сжимаются на моих боках. Так, похоже, у нас очередной виток истерики. А я небольшой в этом специалист.

— Тат?

— М-м-м?

— А что ты, собственно, разлеглась?

— А что надо делать? — шмыгает она носом.

— Как что? Шесть часов. Разве нам не пора на пробежку? Там белки голодные, и все такое.

Не то, чтобы я хочу повторить вчерашний забег, после которого у меня до сих пор болят ноги, просто не знаю, как еще мне ее отвлечь.

— На пробежку? Ты серьезно?

— Угу. Хорош валяться. Там такой чудный день!"

"Чудный день на деле оказывается совсем не чудным. Снег, укрывший вчера округу мягким пушистым покрывалом, тает, на глазах превращаясь в серую чавкающую под ногами кашу. С неба сыпется противная студеная морось. Татка ежится и, пряча голую шею от непогоды, зябко втягивает голову в плечи.

— Ну, вот, и где твой шарф? — ругаюсь я, натягивая капюшон ей на голову, и, как ребенку, затягиваю шнурок под подбородком. Глаза Татки подозрительно блестят, но я не успеваю уточнить о том, что опять случилось. Татка срывается с места и припускает вверх по дорожке, шлепая по талому снегу. Тяжело вздохнув, бегу за ней следом. Пять минут, десять. А она все бежит, и бежит.

— Тат, погоди! Давай передохнем!

Мои штаны уже мокрые от воды, лицо заледенело. А она будто меня не слышит и продолжает бежать. Окликаю её еще раз — безрезультатно. Собираю волю в кулак и, с трудом ее догнав, хватаю за куртку.

— Эй! Да что с тобой? — Разворачиваю Татку волчком и… — Черт! Ну, Татка… Ты чего?

Машет головой, отчего катящиеся по лицу слезы, меняют траекторию. Обнимаю, ее заледеневшее лицо прижимается к моей мокрой куртке. Наверное, не самое приятное ощущение. Но я не могу ее отпустить. Да и она льнет ко мне, как кошка.

— Ну, вот и как ты в таком состоянии будешь работать?

— Не знаю. Как-нибудь. Сегодня у меня нет операций.