Выстрел на Большой Морской

Найду Дубягу, облебастрю дело и укачу обратно в Питер.

— Где же теперь станешь его искать? В Арженовке, я узнавал, рыжего твоего тоже нет.

— Тогда осталось лишь одно место — Даниловские каменоломни.

Верлиока поёжился.

— Это в семь раз хужее Хапиловки. Подумай ещё разок!

— Уже подумал. Напиши лучше «рапорт» к тамошним обитателям.

— В Даниловке моим «рапортом» одно место подотрут. Там никого не почитают.

— Не пойму я этого. Вы фартовые, они фартовые. Случись что, на одной цепи по этапу пойдёте. Как они могут вас отрицать?

— Да вот могут. Там народ чванливый. И имеют право, потому, как первый сорт. Самые значительные дергачи и мокрушники стараются поселиться именно в Даниловке. В тех местах облав не бывает никогда! Какие облавы в каменоломнях?

— В Дорогомилове тоже пещеры есть.

— Есть. Только в пять раз меньше. И входят они в черту Москвы. Но даже и там полиция ничего не может поделать. А уж в Даниловке… Тишь да гладь. На делопроизводство они к нам ездят, а под утро к себе возвращаются. Мы, конечно, этому не радуемся, но ничего поделать нельзя.

— Почему?

— А потому что, ежели сами попадём в лаванду, к ним же явимся укрытия просить. И тоже тогда сделаемся даниловцами. Поэтому с ними никто не ссорится: не плюй в колодец!

— Как же мне с ними объясниться?

— Не знаю. Попробуй придти к Душкину и там поговорить с местными. Они, если захотят, передадут твой вопрос под землю.

— А если не захотят?

— Денег посули.

— Как я проверю, что там действительно искали? Возьмут мою соргу, пропьют, да ещё и посмеются над дураком.

— Это запросто.

— Но хоть кого-то из видных даниловцев ты знаешь? Чтобы я, при случае, мог сослаться.

— Ничего не даст! Ну, знаком я с одним, Сила Смеюхин по прозвищу Кабысдох. В банде Ивана Чуркина есаулом служит; большой человек! Мы были приятели, в одной камере на «бекасов» охотились[110], вместе с этапа деранули. Только Сила теперь возвысился, мелкоту навроде меня не замечает.

— Ты «иван», Анчутка отдал тебе половину Садового кольца. Какая же ты после этого мелкота?

— Для них и сам Беспятый ничего не весит, не то, что я. Там другая табель о рангах. Много на Москве лихих людей, известных дергачей, мокрушников, хомутников; и среди беглых о-о-чень серьёзные люди имеются. Однако самый цвет, наивысшего сорта головорезы — в Даниловке. Столбовое, так сказать, уголовное дворянство. И ежели к примеру я, Верлиока, не последний здесь человек, приду туда и попрошусь под землю — не знаю, что получится. Может, примут в шепёрки[111], а может, и нет…

— Ладно, схожу к Душкину, попробую.

Но вместо даниловского «пчельника» Лыков отправился на Самотёку и вызвал к себе Эффенбаха. Тот смог приехать только к вечеру.

— Скажи, как мне проникнуть в Даниловку?

Начальник сыскного отделения развёл руками:

— Понятия не имею.