Посох двуликого Януса

Эта Наяна такая чудесная девочка! А Егору она с самого начала не понравилась, он даже ходил к руководству, требовал, чтобы ее заменили. Хорошо, что у него ничего не вышло.

В ее голосе не слышалось ни тени ревности или недовольства, радость была, как показалось Муратову, совершенно искренней. «Значит, не любовники», – сделал он вывод.

– О чем ты хотел со мной поговорить? – спросила Альбина.

– Я хотел спросить, почему ты одновременно поддерживаешь Егора и мешаешь ему, – заявил Муратов.

Он решил действовать прямо в лоб, чтобы не дать Альбине собраться с мыслями.

Стражалковская молча смотрела на него. Смотрела пристально, без страха или смущения.

– Скажи еще что-нибудь, – негромко, но твердо потребовала она. – Я должна быть уверена, что мы имеем в виду одно и то же.

– Ты просила своего друга из Департамента политологии дать красный свет заявке Егора и не пропускать ее ни под каким предлогом. Хватит?

– Вполне, – кивнула Альбина. – Значит, ты все знаешь.

– Не все, – возразил Муратов. – Я не понимаю, что происходит и зачем ты это делаешь.

– Хорошо, я объясню. Но с одним условием.

– Слушаю.

– Я объясню тебе, а ты объяснишь Егору. Мне следовало давно сказать ему об этом, как только он заговорил об использовании Тоннеля и возрождении интереса к книге отца. Но я не нашла в себе достаточно мужества. И до сих пор не нахожу. Видишь, как странно: тебе, постороннему человеку, мне легко признаться, а сказать сыну – нет сил. Мы договорились?

– Да, даю слово.

– В книге Федора очень много неточностей. Проще говоря – лжи и выдумок. Я знала об этом с самого начала, потому что вся работа над книгой проходила на моих глазах.

Он выискивал дела, на фактуре которых мог придумать яркую интригующую историю, и при этом стремился непременно сделать громкое разоблачение. Истина его мало интересовала. Когда он писал о преступлениях десятых-двадцатых годов, то еще соблюдал некоторую осторожность, ведь в конце сороковых, во время работы над рукописью, многие персонажи были живы. А в делах девяностых и нулевых мой муж свою фантазию не ограничивал, даже если факты опровергали его домыслы и выдумки. Фантазия у него была буйная, можешь мне поверить. Потом, с годами, все стало еще хуже. Время шло, фигуранты очерков сходили с дистанции, умирали, и во время выступлений и встреч Федор начал добавлять так называемые детали, которые, как он утверждал, не вошли в текст книги. Да, он был прекрасным рассказчиком, артистичным, с живой образной речью и великолепным чувством юмора, этого не отнять. Но людей привлекали не только эти качества. Они хотели новых подробностей, которых не было в книге и которые еще не звучали в предыдущих выступлениях.