Посох двуликого Януса

Ты хоть что-то соображаешь?

– Плохо, – честно признался Пашутин.

– Ну, ты уж напрягись как-нибудь, времени совсем мало, сейчас группа подвалит и скорая. Слушай и запоминай: они напали, началась драка, ты хотел их остановить, сделал предупредительный в воздух, просто чтобы напугать. Тебя сбили с ног, пистолет выпал, я его поднял и выстрелил в этого борова, который собирался тебе череп проломить. Все понял? Не перепутаешь? Главное: ты стрелял в воздух. Ты никого не убивал.

– А ты? – с ужасом спросил Юра, не веря своим ушам. – Думаешь, выкрутишься? У тебя есть ходы, чтобы все спустили на тормозах?

– Да по барабану, – Виталий сплюнул на снег.

 – Все равно срок дадут, но есть маза сделать так, чтобы небольшой. За тебя вписываться не станут, а за меня братаны впишутся, занесут кому надо, чтобы не зверствовали. Терпила без оружия, мы не имели права применять табельное, так что зона светит по-любасу. Но мне не страшно, я буду хорошо сидеть, пацаны позаботятся, а ты зону не выдержишь, к тому же у тебя Танька беременная. Ну и вообще, ты парень конкретный, тебе прямой путь в начальники, а я так и так из ментовки ушел бы, не сегодня – так завтра.

Послышался приближающийся вой милицейской сирены.

– О, наши на подходе, – сказал Крюков. – Короче, вали все на меня.

Пашутин быстро трезвел. То, что говорил Виталий, казалось немыслимым, невозможным. И неправильным.

– Так нельзя, – сказал он. Не очень, впрочем, уверенно.

– Так можно, Юр. И так нужно. Первый выстрел в воздух – твой. Второй – мой. Не перепутай. Если кто что слышал, то подтвердит, что ты предупреждал и что было два выстрела, – быстро и напористо заговорил Крюков. – Если кто что и видел, то не разобрал, здесь темень – глаз коли, и ни одного целого фонаря, все побиты.

– А те трое? Что они скажут? Их же вычислить – как два пальца.

– Да пусть говорят что хотят. Они – голытьба уголовная, а мы – опера, к тому же вину признаем. Следаку без разницы, кто из нас двоих стрелял, ему важно дело закрыть, а уж суду тем более фиолетово.

Он хотел еще что-то добавить, но во двор въехала и с визгом остановилась милицейская машина.

– Ну, погнали, – сказал Виталий.

В его голосе Пашутин не услышал обреченности, только веселье и азарт.

Дальше все происходило примерно так, как Крюков и говорил.

Потерпевший выжил, но не смог уверенно вспомнить, кто именно в него выстрелил, ибо был сильно пьян. Да и в пылу групповой драки не больно-то разберешь кто, что и когда. Дело осложнилось, однако, тем, что он оказался несовершеннолетним, восемнадцать ему должно было исполниться только через три месяца. Ростом под метр девяносто, весом под центнер, парень не вылезал из подвальной «качалки» и оброс знатной мускулатурой, к тому же для внушительности носил объемную куртку на пару размеров больше, чем нужно.