Живу тобой

Яркие вспышки камер, сотня вопросов, удивление в голосах свидетелей — все это отошло на второй план.

Я смотрела на Сэма.

А он — на меня.

— Прости… Прости меня, Тиша, — глухо прошептал Молотов, шумно выдохнул, его плечи опали, точно придавлены тяжеленым грузом, а глаза все так же настороженно смотрели на меня. — Виноват. Искуплю.

А в голосе, хриплом и надломленном, столько тоски и вины, что мне самой стало еще больнее. Словно сердце треснуло напополам. Не за себя было больно, а за то, сколько выдержал мой любимый мужчина в тот момент, когда весь мир был против него.

Затрясла головой. А слезы никак не хотели останавливаться. Пришлось закрыть лицо ладонями.

И вдруг горячие, обжигающие нежностью и силой ладони легли на мои плечи. А я все трясла головой, будто пыталась сбросить странный дурман, захвативший меня в свой плен.

— Прости! — вновь прошептал Самуил, но эта фраза скорее звучала приказом.

— В той записке. Ты написал правду? — сипло проговорила я, голос дрожал, срывался, но мне нужна была правда. За нее я всеми силами цеплялась. Только она не позволяла истерике завладеть моим разумом.

— Тебе я никогда не врал, — глухо произнес Самуил.

А я запрокинула голову и взглянула в глаза мужчине. Кривовато улыбнулась. Понимала, что сейчас мое лицо похоже на разноцветную палитру безумного художника. Должно быть, макияж размазался, а тушь потекла вместе со слезами. Но сейчас мой внешний вид волновал меня меньше всего.

— Выходит, и тогда, в камере, ты не врал? Говорил, что трахаюсь я неплохо. На ""троечку"", да? Опыта не хватает, так? — горько усмехнулась я.

— Тогда было другое, Тиша, — проговорил Сэм таким голосом, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Тогда запись шла. Дэн все слышал.

— Да плевать, Молотов! — закричала я и, сжав руку в кулак, ударила мужчину в грудь. — Я тебе призналась, что люблю! А ты?!

— И я люблю, Тиша, — упрямо проговорил Молотов. — Только тебя и люблю.

— Да пошел ты в задницу к дьяволу, Самуил Георгиевич! — разрыдалась я. Хотелось закрыть уши, чтобы не слышать ни его слов, ни его дыхания.

Но ведь мое сердце давно предало меня. Сменило хозяина. Слушалось совершенно другого человека.

— Я был там, Тиша, — невесело усмехнулся Сэм, а его руки уже сжались на моих плечах, спине, затылке. — Там хреново. Там нет тебя.

И я разрыдалась. Меня раздражало все, камеры вокруг. Незнакомые люди. Суета. Даже платье, в котором я была.

Ужасное платье. Хорошо, что свадьбы у меня не будет. Потому что, начиная с сегодня, у меня вдруг появилась сильнейшая аллергия на белый цвет и фату.

32

— Забирай ее, — сквозь собственные рыдания, громкие причитания Эмилии, несмолкающий гул голосов приглашенных я разобрала слова Молотова.

Хотелось закрыть глаза и ничего не видеть.