А я тебя да (СИ)

Он, что же, и ей по заднице наподдал? Тетка взвизгнула:

— Ой, Валерка!

Я поднялся на третий этаж и замер у нужной двери, которую эти двое, видно, в порыве страсти, так и не захлопнули. Приник глазом к щели. Сердце молотило в ушах, и какое-то время я только его грохот слышал. А потом охи-ахи, и шлепки опять, и батины утробные звериные рыки. Я мог бы зажмуриться, отвернуться, броситься вон, но эти картинки так меня потрясли, что, даже сбежав, я бы вряд ли от них избавился. Так и стоял в полном ступоре, краем сознания отмечая, что отец в тот момент больше походил на животное, чем на человека. Даже поза, в которой он эту женщину трахал, была какая-то кобелиная… Будто две дворняги слиплись.

И вот на это… эту он променял мою красавицу-маму?!

Меня чуть не стошнило. Я отступил, сделав шаг назад. Опасаясь, что блевану прямо там, толкнул дверь и помчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки. От всего увиденного щеки горели — хоть прикуривай. Я несся не разбирая дороги, а в ушах звенел батин голос: «Сёма! Семён! Ну, придешь ты домой, щенок»…

На сходку я все-таки попал. В самый разгар махача. И может, только этим и спасся тогда — не знаю. Но бился я, как будто от этого зависела моя жизнь. В ответ, конечно, тоже получал — будь здоров, но мне даже струящаяся по лицу кровь была в кайф.

Домой вернулся в одиннадцатом часу. Разукрашенный, в порванной куртке, которую мать тайком от бати купила у челноков, гоняющих за барахлом в Китай. Отец тех за людей не считал. И отовариваться у них запрещал ей строго-настрого. Куртку было жалко. Потому что мама даже отцу соврала, чтобы порадовать меня обновкой. А вот страха не было. Решил так — побьет, ну и хер с ним. Это раньше я его претензии принимал близко к сердцу, а теперь все изменилось.

Не таясь, захлопнул за собой дверь. Разделся, наступая на задники, стащил ботинки. И все это чувствуя тяжелый отцовский взгляд.

— Явился?

— Угу.

— Ну пойдем тогда… На пару слов.

— Мне с тобой не о чем говорить. Мать спит?

— Я сказал, сюда иди. На пару слов.

Он толкнул меня в кухню. Я смог устоять на ногах, но все равно задел стол. Стоящая на нем посуда весело звякнула.

— Вытри сопли. Я с тобой как со взрослым разговариваю. Соответствуй!

— Чего ты хочешь? — набычился я, хотя все внутри опять противно задрожало.

— Обсудить, что ты видел.

— С мамой обсуди.

Отец навис надо мной, схватил за грудки, наклонился и зашипел, брызжа слюной в лицо:

— Маму ты в это дерьмо впутывать не станешь. Она не переживет.

— И зная это, ты все равно продолжаешь… ходить к этой… к этой… — сипел я, сжимая и разжимая кулаки.

— У меня имеются определенные потребности, Семен. У любого мужчины они имеются.

— Но мама…

— Маму нужно беречь.