А я тебя да (СИ)

Или ты бы предпочел, чтоб я вот это все с Валентиной проделал, м-м-м?

В голове промелькнули картинки той отвратительной сцены, и я в ужасе затряс головой. Конечно, я не хотел, чтобы он поступил с мамой вот так… Конечно, нет. Как ему такое вообще пришло в голову?!

— Вот видишь. Ты сам на свои вопросы ответил.

— А ты ее предал! — выплюнул я.

— Я просто выпустил пар. Мужчинам это время от времени надо. Ты сам скоро поймешь, в чем разница между добропорядочной женщиной и шлюхой.

Кажется, отец хотел еще что-то добавить. Но в глубине квартиры послышался тихий шорох, а следом и мамины шаги.

— Эй? Вы чего тут сидите, полуночники?

— Веду воспитательные беседы. Ты только глянь на него, Валь.

— О боже! — всплеснула руками мама. — Опять с кем-то подрался? Да что же это такое!

Больше мы к тому разговору с отцом не возвращались. А то, как сильно события того вечера на меня повлияли, я понял, лишь когда вырос. И действительно стал делить женщин на «добропорядочных» и «шлюх». Правда, встречами с первой категорией жизнь меня до Веры не радовала. А ее увидел и сразу понял. Вот она. Та, на ком нужно жениться."

"Возвращая меня в реальность, тихонько хлопнула дверь. А секундой спустя Вера опустилась рядом на кровать. Я сцепил зубы, напоминая себе, что это моя жена… Которая к тому же перенесла операцию и довольно серьезное лечение после. Поэтому, как бы мне не хотелось ее по чуть-чуть развратить (какого черта я вообще решил, что теперь это допустимо, когда пересмотрел свои взгляды?), об этом стоило забыть как можно скорее.

Но как же тяжело! Когда меня от одного ее нежного запаха, как пацана, крыло. К тому же свое черное дело делали месяцы воздержания.

Уснуть удалось лишь под утро. На следующий день закрутила работа. А ко всему прочему еще и нашу сурмаму загребли на сохранение в стационар. У меня сердце оборвалось, когда я об этом узнал. Благо врач тут же объяснил, что это всего лишь перестраховка. Я выдохнул, но все равно не сразу смог отпустить ситуацию. Волновался. Переживал. Бесился. Катался в больницу каждый день. Пытал врачей, а потом сам, не в силах себе этого объяснить, до ночи сидел у палаты Анны, которая, глядя на это все, даже пригласила меня войти. Поначалу я, конечно, отказывался. Я вообще к ней испытывал некое странное предубеждение. Ноги которого, очевидно, росли из искреннего непонимания, какого черта так вышло, что в этой абсолютно чужой мне бабе росли наши с Верой дети. А ведь я читал, что многие родители, напротив, сближаются с сурмамами, проникаясь к тем огромнейшей благодарностью и теплыми чувствами. Меня же, напротив, тянуло в совершенно другую сторону. Я на эту Анну смотреть не мог.

— Семен Валерьевич, тут у меня диванчик. Ну что вы на этом стуле… — беспокоилась она.