Аптекарский огород попаданки

Я замерла, глядя на него. Что он имеет в виду? Это намёк? Намёк на то, что я могу остаться? Что он хочет, чтобы я осталась? Или это просто вежливость, его способ дать мне свободу выбора, чтобы потом не чувствовать себя виноватым?

Моя душа металась, как раненый зверь. Одно слово, одно моё слово — и я могу остаться. Но что тогда? Что будет между нами? Он вдовец, калека, человек, чья жизнь полна боли и потерь. А я… я беглая княжна, и я молода, у меня вся жизнь впереди. Но разве я хочу этой жизни без него? Без его взгляда, без его редких улыбок, без его сарказма и въедливого взора? Но если он не хочет меня здесь, если он видит во мне лишь долг, лишь спасительницу его дочери… как я могу остаться?

— У меня… нет другого выхода, — сказала я наконец, и голос мой дрогнул, несмотря на все усилия. — Я должна ехать. Это мой долг. Моя… судьба.

Я солгала. Это не было моей судьбой. Это был мой страх — страх остаться и узнать, что я ему не нужна. Страх признаться себе, что я хочу остаться, хочу быть рядом с ним, хочу видеть, как Агата растёт, хочу видеть, как он снова смеётся, как он становится тем, кем был до войны. Но я не могла этого сказать. Не могла, потому что боялась услышать правду.

Василий Степанович смотрел на меня, и его глаза потемнели, словно в них отразилась грозовая туча. Он сжал трость так, что костяшки побелели, но голос его остался ровным, почти холодным.

— Порой выход находится, — сказал он медленно, — ежели внимательно и упорно искать его. Как с чумой… или как с положением Груни.

Я моргнула, не понимая. Груня? Что он имеет в виду? Её отношения с Вениамином? Или что-то ещё? Моя голова гудела, мысли путались. Он намекает на что-то, но на что? На то, что я могу найти другой путь? Или на то, что он хочет защитить меня, как Вениамин защищает Груню? Но нет, это невозможно. Он не может иметь в виду… брак? Нет, это слишком. Он слишком горд, слишком сломлен, чтобы думать о таком. Он просто вежлив, просто пытается смягчить мой уход. Он хочет, чтобы я уехала, чтобы я не мешала ему жить своей жизнью. И от этой мысли мне стало так больно, что я едва не задохнулась.

— Вы правы, Василий Степанович, — сказала я, заставляя себя улыбнуться, хотя улыбка получилась горькой. — Выход всегда можно найти. Но… я уже сделала выбор. Я поеду. Это решено.

Я встала, чувствуя, как ноги дрожат, и поправила подол платья, чтобы скрыть смятение. Он смотрел на меня, и на миг мне показалось, что он хочет что-то сказать, что-то важное, что-то, что может всё изменить. Но он лишь кивнул, и его лицо снова стало непроницаемым.

— Что ж, Александра Ивановна, — Его голос стал тихим, почти безжизненным. — Если ваш выбор сделан, я… уважаю его. Матушка Надежда будет рада вашему прибытию.

И в этот момент я поняла, что всё кончено. Он отпускает меня. Он не будет удерживать.