Аптекарский огород попаданки

— Я… не уверен, сестрица, — начал он, хмурясь ещё сильнее. — Может, мне и показалось. Голова-то после ранения… мутит иногда. Но… вроде бы видел. Похожее. Очень похожее.

— Похожее? — переспросила я, и голос мой сорвался. — Как это — похожее? Это был такой же герб? Стрела и сабля, скрещённые на щите? Или что-то другое? Прошу вас, вспомните!

Он снова посмотрел на печать, прищурившись, будто пытался разглядеть в ней что-то давно забытое. Его пальцы, лежавшие поверх грубого одеяла, дрогнули, и он сжал их в кулак, словно борясь с собой. Я видела, как он мнётся, как боится сказать что-то не то, и это терзало меня ещё больше. Что он скрывает? Почему не говорит прямо?"

"— Алексей, — сказала я, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Я не сержусь, не осуждаю. Просто… я должна знать. Если вы видели эту печать, если вы что-то помните, скажите. Даже если это мелочь. Даже если вы не уверены.

Он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что я на миг почувствовала вину за свою настойчивость. Но отступать я не могла. Не теперь, когда ответ был так близко.

— Ладно, сестрица, — сказал он наконец. — Было дело. Года два назад… или три? Точно не скажу. Я тогда в Туркестане служил, в Самарканде. В семьдесят четвёртом, кажется. Мы тогда с бухарцами воевали, Хивинское ханство брали. Тяжёлое было время, жаркое. Песок, пыль, кровь… Ну, вы сами уже знаете, что такое война…

Я кивнула, хотя мысли мои уже неслись вперёд.

Самарканд, 1874 год… Русские войска действительно вели кампанию в Туркестане, присоединяя земли Средней Азии к империи. Хивинская война закончилась в 1873 году, но в 1874-м в Самарканде ещё шли стычки с местными эмирами, и русские гарнизоны стояли там, поддерживая порядок. Но что общего у этой войны с этой печатью? С В.Б.?..

— И вот, — продолжал Алексей, — служил я тогда с одним парнем. Молодой совсем, года на четыре младше меня. Весёлый такой, душа компании. И рисовать любил. Прямо талант у него был. Бывало, сядет вечером у костра, достанет карандаш, бумагу — и ну чертить. То пейзажи, то портреты товарищей. А иногда… гербы какие-то выдумывал. Фантазия у него, видать, богатая была. И вот один раз, помню, нарисовал он такой герб… вроде как этот. Стрела, сабля, щит. Точно такой — не поручусь, но очень похожий.

Я затаила дыхание. Сердце стучало так громко, что я боялась, он услышит.

— Как его звали? — спросила я, голос мой был едва слышен. — Того парня… как его звали?

Алексей посмотрел на меня. Он снова замялся, и я почувствовала, как отчаяние подступает к горлу. Воронцов сглотнул, словно собираясь с духом, и наконец выдохнул:

— Николай. Николай Демидов.

Мир вокруг меня замер.

Шум госпиталя, стоны раненых, скрип телег за стенами палатки — всё исчезло, растворилось в этом имени, которое ударило меня, как молния.

Николай Демидов… Мой… брат.